Оно мне показалось еще более угрожающим, когда Луиза д'Овинье сообщила мне, что собирается проехаться по Италии в обществе нескольких друзей. Путешествие должно было состояться на автомобиле. Г-н д'Овинье, задержавшийся в Париже, должен был встретить туристов на обратном пути их через Геную; напротив, Жак де Руассен входил в состав компании. Луиза д'Овинье изложила мне свой проект с самой милой естественностью. Поэтому она сделала крайне изумленный вид, когда я удивился и указал ей, насколько невыгодным для ее репутации может быть присутствие Жака де Руассена.
Так как я настаивал, она принялась смеяться. Как это я вдруг заговорил с ней таким стариковским тоном? Какую важность могло иметь внимание, оказываемое ей г-ном де Руассеном? Поистине, я был плохого о ней мнения! Правда, г-н де Руассен ей очень нравился. Он был мил и предупредителен, и должен был быть приятным спутником, если только в дороге не окажется невыносимо скучным. Такие сюрпризы бывают в путешествии. Во всяком случае, не ему суждено уготовить г-ну д'Овинье участь, которой тот столь заслуживал!
Я простился с Луизой д'Овинье несколько успокоенный. Для того чтобы у нее переменились намерения, нужны были какие-нибудь непредвиденные события, которые навряд ли произойдут. В самом деле, открытки и письма, которые я получал от нее с дороги, не заключали в себе ничего тревожного. Каково же было мое удивление, когда, по возвращении Луизы д'Овинье, я увидел перед собой совсем другого человека! Она, которая выказывала мне всегда столько доверчивости и дружбы, теперь была со мной натянутой и принужденной. Она говорила со мной о своем путешествии, рассказывая самые незначительные мелочи. Я тоже чувствовал себя стесненным. Так продолжалось, пока не доложили о приходе г-на де Руассена. При виде его у меня исчезло всякое сомнение. Он тоже стал другим. Счастье, самое очевидное, проступало наружу во всех его движениях, во всех его словах. Это уже не был внимательный и скромный де Руассен, какого я знал два месяца тому назад. Это был де Руассен торжествующий, счастливый, любимый!
Каким путем достиг он своей цели? Каким образом Луиза д'Овинье так изменила себе? В моих ушах еще звучала фраза из разговора, имевшего место накануне этой любовной поездки в Италию: «Для того чтобы я полюбила господина де Руассена, — сказала мне со смехом г-жа д'Овинье, — нужно, чтобы случилось чудо». Итак, это чудо совершилось? Что же произошло между ними?
Я получил объяснение на следующий день, в письме Луизы д'Овинье. Она писала мне:
«Да, мой дорогой, мой старый друг, я люблю Жака де Руассена, и он любит меня. Вы были правы, предостерегая меня от опасности, которой я подвергла себя, ибо любовь, я теперь это знаю, грозная сила. Она такая оттого, что никогда не знаешь, что можешь ожидать от нее. Это — бог могущественный и тайный. Он — великий трансформатор, великий волшебник. Я в этом быстро убедилась. Когда я отправлялась в Италию с Жаком, то думала, что везу с собой лишь милого и веселого спутника, одного из тех людей, которые нравятся нам и развлекают нас, потому что они охотно говорят нам о нас самих, и которые занимают в нашей жизни не большее место, чем то, которое дозволяют им наше тщеславие и незанятость. Ах, как я ошиблась, мой друг, и насколько иным вскоре предстал мне Жак по сравнению с тем, чем он мне раньше казался! Это оттого, что, неведомо для меня, любовь вселилась в него.
Я это поняла, когда в часы, которые мы проводили вместе перед прекраснейшими пейзажами и высшими в мире созданиями красоты, я увидела, как исчезала его притворная веселость, увидела глаза его, полные слез и пламени, увидела лицо его, оживленное страстью, где свет надежды сменялся сумраком печали, услышала голос его, дрожащий от тревожного волнения и говорящий те пламенные и проникающие в нас слова, которые звучат потом долгим эхом в сердце, растворяя волю. Ах, что общего было между этим Жаком де Руассеном и тем остроумным светским льстецом, который умел так вовремя шепнуть вам на ухо нежное или лукавое словечко!..