Этому новому де Руассену внимала я, и этот новый де Руассен очаровал меня; он сумел меня убедить. Лишь его глазам и его рукам я уступила. Так как любовь говорила его устами, я ей ответила.
Я не сразу, однако, повиновалась ее голосу. Да, ибо мне известно и то, что этот голос, такой мелодичный, звучит порою иначе. Я знаю, что если страсть полна очарования, то она таит в себе и разрушение; что ее розы иногда превращаются в терновник; что ее яркое пламя иногда оставляет после себя лишь отравленный пепел. Да, я не сразу повиновалась ее чудесному голосу. Я ждала знака, который помог бы мне решиться, я ждала указания судьбы. И оно не замедлило явиться.
Во Флоренции, в дальней комнате одного старого дворца, мне показали портрет. Он изображает молодую женщину, которая немного похожа на меня. У нее печальное и очень кроткое лицо. Она гораздо красивее меня, но мертвые всегда красивее живых потому что прошлое всегда сообщает им бессмертную прелесть. Ее звали, кажется, Ниной Адаланти, и она умерла от печали и сожаления, после того как отвергла человека, ее любившего. Я долго смотрела на нее, и мне показалось, что ее прекрасные глаза взирали на меня с завистью и знаком приглашали меня к тому, чтобы я не повторила ее скорбной и непоправимой ошибки. Жак был рядом со мной и держал мою руку в своей. Я не отняла моей руки.
Дайте же и вы мне свою руку, мой дорогой, мой старый друг, и не сердитесь на любовь.
Луиза».
Я медленно сложил письмо Луизы д'Овинье. Не говорите мне больше о поездках в Италию...
ЗАПЕРТАЯ ДВЕРЬ
С самого моего приезда они привлекли мое внимание: он — своей еще крепкой осанкой человека на пороге старости, она — нежной грацией, томной и блеклой. Они были «интересной парой» в гостинице, где приезжие редки осенью, в маленьком местечке по имени Рива, расположенном в австрийском конце озера Гарды и внушившем мне именно своим безлюдием желание пробыть там некоторое время.
В этот период моей жизни я был настроен весьма меланхолично, вследствие несчастной любви, встретившей препятствия. По причинам, о которых я умолчу, я должен был отказаться от любимой женщины. Эта жертва, вынужденная серьезными нравственными обязанностями, оказалась для меня крайне тяжелой, и я искал в путешествии по Италии облегчения моей скорби. В таком душевном состоянии я совершил экскурсию по озеру Гарде. Величественная красота мест несколько отвлекла меня от самого себя, а положение Ривы в самом узком конце озера, у подножия высокой и суровой скалистой ограды, ее обширная и почти пустая гостиница с садом, расположенным террасой над водой, побудили меня поселиться там на несколько недель.
Несмотря на поглощавшую меня печаль, я все же, как сказал, сразу по приезде отметил упомянутую чету. Она даже настолько затронула мое любопытство, что я справился в бюро отеля об имени обоих путешественников. Все, что я узнал, было то, что они французы и что их зовут г-н и г-жа Дорланж. Г-н Дорланж был человеком лет пятидесяти, крепко сложенным, широкоплечим. У него была массивная голова, энергичное лицо, седеющая бородка. Его жена, обладавшая очаровательным лицом и прекрасными печальными глазами, выделялась благородным изяществом внешности и движений, с оттенком какой-то хрупкости, усталости и робости во всей фигуре. Контраст между этим нежным, деликатным существом и крепким здоровяком, каким еще являлся г-н Дорланж, бросался в глаза. Вообще, г-н Дорланж заинтересовал меня. Мне казалось, что черты его мне знакомы. Где я видел это лицо?
Я задавал себе этот вопрос всякий раз, как встречал г-на Дорланжа, что случалось часто, иной раз в коридорах гостиницы, иной раз в саду, где супруги Дорланж проводили большую часть дня, сидя на скамье террасы, возвышавшейся над озером. Г-жа Дорланж бывала занята ручной работой. Г-н Дорланж молча курил. Иногда я видел, как он внезапно вставал и удалялся быстрыми шагами в тенистую часть сада. Не раз сталкивался я с г-ном Дорланжем, одиноко гуляющим. Он шагал, опустив голову и заложив руки за спину, как человек, одолеваемый жестокой заботой. Один раз даже на повороте аллеи я застиг его громко разговаривающим с собой в необыкновенном возбуждении.
В часы предобеденного чая я ежедневно заставал г-на Дорланжа в салоне гостиницы, сидящим всегда на том же месте, неподалеку от двери. Дверь эта, казалось, живо интересовала г-на Дорланжа. Около шести часов она отворялась; появлялся швейцар с почтой, который клал пачку газет перед г-ном Дорланжем, жадно на них набрасывавшимся. С какой поспешностью вскрывал он бандероли и развертывал большие печатные листы!.. В то время как он пробегал их глазами, его жена внимательно следила за ним. Иногда г-н Дорланж передавал ей газету, отметив пальцем какое-нибудь место. Это занятие вызывало мое удивление всякий раз, как мне приходилось наблюдать его. Кем мог быть г-н Дорланж, чтобы так горячо интересоваться газетными новостями? Значит, есть люди, для которых не все безразлично, кроме мыслей об утраченном счастье?