И я долго бы простоял еще так, задумавшись, перед запертой дверью, если бы два англичанина, возвращавшиеся из салона в свою комнату, не напомнили, что и мне пора идти к себе, потому что завтра утром мне предстоит ранний отъезд.
САБЛЯ
Я впервые с ним встретился на вечере у графини де Баржелен. Г-жа де Баржелен занимала старый особняк на улице Вано, «между двором и садом»; сейчас на его месте возвышается доходный дом, но в те времена, о которых я рассказываю, то есть лет пятнадцать тому назад, он еще был образцом старых патрицианских жилищ делающихся теперь все более и более редкими. Дом этот, расположенный в центре «предместья», заслуживал быть описанным Бальзаком или Барбе д'Оревильи. Здесь сохранился уголок прошлого не только в архитектурной внешности строения, но и в самой жизни, которая протекала за этими почтенными аристократическими стенами. Граф и графиня де Баржелен проводили шесть месяцев в своем имении, а остальные полгода жили в Париже так, как жили бы там в 1820 году, когда г-н де Баржелен, вероятно, был бы членом Палаты Пэров, а г-жа де Баржелен имела бы доступ ко двору.
Вообще говоря, они были очаровательными людьми, эти старые супруги, принадлежавшие, казалось, к началу прошлого века. Они сознавали свою анахроничность и слегка кокетничали ею. Они с улыбкой мирились с прозвищем «ископаемых», какое им давали. Свечи и дрова безраздельно еще владычествовали в особняке Баржелен, но, если гостиные были плохо вытоплены и не очень ярко освещены, прием в них бывал радушен и сердечен. Вечера у них не были, быть может, богаты развлечениями, но на них царил тон безупречной вежливости, заставлявшей сильнее чувствовать, насколько ныне она стала редкою. Главной прелестью этих вечеров были не карточные столы и скромное угощение, но беседа. Г-жа де Баржелен была большой умницей, г-н де Баржелен выказывал много здравого смысла. Оба они не выносили пестроты и смешения, и поэтому заботливо приглашали к себе лишь людей одинакового воспитания, способных понимать друг друга с полуслова, так что весь разговор между ними состоял из оттенков и намеков. Иными словами, особняк Баржелен был недоступен для посторонних.
Каково же было мое удивление, когда в один из вечеров, подойдя к г-ну Баржелену, окруженному несколькими постоянными посетителями, я был встречен словами:
— А, здравствуйте, мой дорогой Этьен!.. Я вас должен познакомить с Фердид-беем...
Я с удивлением поклонился Фердид-бею. Что делал этот турок в особняке Баржелен, что побудило его и что дозволило ему переступить этот порог?
Фердид-бей был высокий молодой человек, на вид элегантный и сдержанный; после нескольких минут разговора с ним мое удивление уменьшилось. Присутствие Фердид-бея вполне оправдывалось безукоризненностью его манер и изысканностью всей его внешности. Он в совершенстве говорил по-французски. Я вскоре узнал, что его рекомендовал г-ну Баржелену родственник последнего, атташе посольства в Константинополе. Фердид-бей любил Францию, и Париж ему нравился. Он рассчитывал пробыть в нем довольно долго.
Через несколько недель Фердид-бей и я стали настоящими друзьями. Я часто заходил к нему в кокетливую квартиру, которую он занимал на улице Кастильоне. Комнаты были обставлены в английском вкусе, со скромным комфортом. Ничто не напоминало Востока. Ничего турецкого, даже дивана и наргиле. Фердид одевался у превосходного портного, вращался в лучшем обществе, и, глядя на него, я не мог себе представить, чтобы он когда-нибудь носил феску, имел, быть может, гарем и совершал молитву, обратясь лицом к Мекке.
Впрочем, если Фердид-бей ничего не утаивал из своей парижской жизни, он был очень скрытен относительно своей жизни в Турции. Когда я его спрашивал о его родине, он менял разговор, а когда я высказывал ему свое желание побывать когда-нибудь в Турции, он печально качал головой и хранил молчание.