Фердид-бей давно уже возвратился в Турцию, и я, как говорится, совсем потерял его из виду. Некоторое время мы переписывались, затем письма наши стали редкими и переписка прекратилась. Без сомнения, Фердид вновь был захвачен тамошней жизнью; я и сам был очень занят своей жизнью. Вечера в особняке Баржелен уже отошли в прошлое. После смерти г-на и г-жи Баржелен дом их был продан и разрушен подобно многим другим. Эти воспоминания казались мне уже далекими. Я был полон других, более свежих и, увы, более горьких.
Для того чтобы отвлечься от них, я предпринял три года тому назад путешествие на Восток. Я искал рассеяния и забвения. Что лучше азиатского солнца могло мне вернуть утраченное спокойствие! С другой стороны, живописные мусульманские города должны были представить мне тысячи занимательных картин. В особенности привлекал меня Константинополь. Мой друг, журналист Жюль Нервен, не раз там бывавший, рассказывал мне о нем немало забавного, привезя оттуда замечательные истории. Стоило послушать, как он описывает Перу, изображая бесчисленные интриги, опутавшие сверху донизу великий оттоманский город. Пред вами возникал живой образ его, со смесью комического и трагического, с его «саламалеками» и «бакшишами», образ целой упадочной цивилизации, где византийские традиции соединялись с космополитическим пронырством.
Под этим впечатлением отплыл я в Константинополь. Яхта моих друзей, принявших меня в свою компанию, должна была простоять там около месяца и затем двинуться обратно вдоль малоазийского побережья. Я предупредил моих спутников, что, если путешествие мне понравится, я покину их и проеду глубже в страну мусульман. Я сразу же понял, что так и выйдет, понял в то самое утро, когда в залитом солнцем тумане передо мною встали над водами Мраморного моря купола и минареты Стамбула и взорам моим открылся изумительный вид Золотого Рога и Босфора. Есть места, которые нас навеки пленяют, покоряя нас своей сладостью и непреодолимым очарованием. Это чувство я испытал, с первого же дня. Стамбул с его мечетями, кладбищами и фонтанами привел меня в восхищение. Среди этой великолепной и грандиозной красоты мои грезы овладели мною всецело.
Это состояние экзальтации и мечтательности являлось для меня столь драгоценным, что я тотчас же решил сделать все возможное, лишь бы сохранить его ненарушенным, и лучшим средством для этого мне показалось отдаться всецело впечатлениям, которые доставляли мне мои одинокие прогулки по Стамбулу. Я дышал его воздухом, героическим и вместе с тем варварским, полным истории и прошлого. Что мне за дело было до того, что нынешние турки таковы, какими мне юмористически изображал их мой друг Жюль Нервен, и что они ничем более не напоминают своих храбрых и благочестивых предков? К чему убеждаться собственными глазами в их вырождении? Константинополь сам по себе был способен опьянить меня своей красотой. Поэтому я решил ни с кем не видеться и не пользоваться рекомендательными письмами, которые привез с собой. Я предоставил моим спутникам развлекаться по их усмотрению, а сам стал все более и более углубляться в лабиринт древнего и соблазнительного Стамбула.
Тем не менее, по мере того как шли дни и мое пребывание затягивалось, меня начали мучить легкие укоры совести. Неужели я покину Константинополь, так и не попытавшись увидеться с моим старым другом Фердид-беем? Я сохранил лучшие воспоминания о наших прошлых встречах, и было бы своего рода неблагодарностью ничего не сделать для того, чтобы их возобновить. Поэтому за несколько дней до своего отъезда я отправился к Фердид-бею. Он занимал в Бейлербее очаровательный старый «конак», окруженный садом из роз и кипарисов; но дом оказался запертым. Мне сообщили, что Фердид-бей давно находится в отъезде. Я оставил свою визитную карточку, набросав на ней несколько слов.
В Бейруте я расстался со своими спутниками. Прежде чем возвращаться во Францию, я хотел посетить Алеппо и Дамаск и затем добраться верхом до Иерусалима.
После Стамбула и Бруссы Дамаск привел меня в восхищение. Так как дело было летом, гостиница была почти пустой. Я провел там очаровательную неделю в полном уединении. Комната моя выходила окнами на просторный мощеный двор, среди которого сверкал бассейн. Далее виднелись бесчисленные крыши, расположенные террасами, над которыми высились острия минаретов и круглые купола. Ежедневно я совершал длинные прогулки по Дамаску. В жаркие часы дня я искал прибежища в молчаливой прохладе главной мечети или бродил по крытым галереям базара.
Ах, как я любил этот дамасский базар с его темными переходами и живописными лавками! Я заходил поочередно к торговцам ароматами и к вышивальщикам, к золотых дел мастерам и к кондитерам, но одна из этих лавочек меня привлекала в особенности. Это была лавка продавца древностей. Там можно было найти тысячи занятных предметов: древние ковры и фаянсовые изделия, старые ткани и оружие, которого я жадно искал. Не был ли Дамаск великой мусульманской оружейницей? И я надеялся разыскать какой-нибудь прекрасный образец его военных изделий.