Лансне взял другую сигару из коробки, стоявшей раскрытой на рояле.
— Итак, господин Лансне, с тех пор вы больше не курили опиума?
Лансне повернулся к Жаку де Беркуру:
— Нет... Впрочем, один раз мне пришлось вытерпеть сильное искушение. Это случилось примерно через год после моего исцеления. В один из зимних дней я получил телеграмму от друга, просившего меня немедленно приехать к нему. Выйдя из дому, я увидел, что на стоянке нет ни одного извозчика. Шел дождь, и мимо как раз проходил трамвай. Я сел в него. Едва я занял место, как рядом со мною сел какой-то человек. При этом он слегка задел меня локтем. Я посмотрел на него. Незнакомец был маленький старичок, очень чисто одетый, с орденом в петлице. Его бритое, очень худое лицо, обрамленное двумя седыми бакенбардами, говорило о том, что это какой-нибудь старый отставной чиновник или морской офицер. Вдруг я затрепетал. Из самых недр моего существа глухо вставало нечто глубокое, деспотичное, нечто столь мощное и тайное, что я был совершенно им раздавлен. Затем я понял. От всей особы моего соседа исходил знакомый запах, незабываемый запах. Он шел от его платья, от его кожи, от его дыхания, от его взгляда. Он поднимался, окутывая меня своими испарениями. Он наполнял весь трамвай. Это был неотразимый и несравненный запах опиума, подземный и царственный запах опиума. Внезапно старик встал, сделал знак кондуктору и вышел. Я удержался на месте, судорожно схватившись за локотники, чтобы не последовать призыву таинственного вестника и неожиданного искусителя, который направлялся к трубке, игле, коричневой массе и лампе, между тем как я остался на месте, с безмолвными слезами отчаяния и желания, стекавшими по моим щекам...
После минутного молчания Гюг Лансне прибавил:
— Это была моя последняя встреча с опиумом. Теперь самое воспоминание о священном запахе угасло во мне, и эта вещица для меня — ничего не значащий кусок дерева...
Правду ли говорил он?.. Концом пальца он пренебрежительно коснулся трубки из сабурового дерева в старинной оправе, лежавшей на столе как таинственная флейта, на которой разыгрывается для некоторых черная поэма зачарованного дыма.
ВЕСТНИЦА
— Не из тщеславия, поверьте мне, — сказал мне однажды Люк де Лерен, — заказал я свой портрет Гюгу Дарне, равно как и не для удовольствия разыграть роль мецената. К тому же Гюг Дарне не нуждается ни в моем поощрении, ни в моих заказах. Он достаточно знаменит, чтобы обойтись и без того и без другого, а потомству нечего будет делать с моим изображением. Нет, когда я просил Дарне написать меня, я повиновался чувству более смиренному, хотя в нем и есть доля честолюбия. Что поделаешь? У каждого свои слабости, и я готов вам признаться в моей. Она заключается в одной из форм отцовского чувства, которую, не сомневаюсь в этом, вы поймете.
Говоря так, Люк де Лерен закурил сигару, и в эту самую минуту дверь курительной комнаты отворилась. Его дочь, маленькая Жанна, перед тем как идти на прогулку, зашла поцеловать своего папу. Она с важностью подставила ему свое милое маленькое личико, розовое и круглое под полотняным, вышитым цветами капором, вежливо подала мне свою пухленькую ручку и исчезла со свежим, звонким смехом. Когда ребенок вышел, Люк де Лерен пожал плечами:
— Ну да, мой дорогой, ради этой самой девицы ходил я в течение месяца три раза в неделю позировать в мастерскую Дарне. Не будь ее, я бы и не подумал об этом портрете. Подобные фантазии не являются в мои годы, ибо я уже не молод, мой дорогой, и вот как раз это самое обстоятельство побудило меня просить Гюга Дарне запечатлеть на полотне мои незначительные черты теперь, когда у меня еще приличный вид. Через несколько лет я стану окончательно старым, а я не мог перенести мысли, что впоследствии, когда меня уже не будет, Жанна сохранит обо мне воспоминание лишь как о старичке, более или менее убогом. Между тем как теперь, благодаря портрету, который вы здесь видите, я передам этому ребенку довольно сносный образ, способный исправить в ее памяти тот, который у нее от меня останется. Итак, черт побери, я чистосердечно объяснил Дарне, в чем дело, и попросил его насколько возможно меня прикрасить, что он и исполнил охотно, потому что он тоже понимает, этот милый человек, какая беда старость!