Вот вам и «береги четвёртого». Часовой говорил: сам найдётся, сам тебя выбрал. Нашёлся. Выбрал. Ещё осенью выбрал, когда бунтовал против моих порядков громче всех, — оно ведь всегда так: кто громче всех воюет против дома, тому дом и нужнее всех. Я это знал за двадцать лет до всяких Уз. Пехота, у нас в каждом призыве такой был.
Теперь короткой строкой — остальные выплаты той недели, а то у меня их целая ведомость.
Тюфяку и Аглае вышли именные стипендии — попечительская коллегия расстаралась, «за выдающиеся заслуги при обороне». Тюфяк свою в тот же день попытался отдать матери в деревню — целиком; Софья перехватила, отругала и составила ему роспись: столько-то матери, столько-то себе, «и не спорьте, Мохов, вы теперь человек с капиталом, у капитала должна быть дисциплина». Аглая на свою купила… готовальню? Нет. Она купила второй экземпляр тетради. Запасной. «На случай, если с первой что-нибудь. Теперь я обязана дублировать — я же теперь документ».
Всеволод уезжал на рождественские смотрины рода — впервые за год. У парома он пожал мне руку, по-взрослому, и выдал свою уставную формулу невпопад, которую я записал:
— Господин наставник. Доложу отцу, что год прошёл не зря. И ещё… В следующем турнире — реванш. Озеров грозился, а я обещал ему содействие. Против вас будем стоять оба.
— Вот и славно. Хоть посмотрю, чему научил.
А за день до его отъезда пришло письмо от князя. Мне лично — второе за всё знакомство, и опять на треть страницы, этот человек бумагу расходовал, как патроны в осаде. «Милостивый государь Матвей Петрович. Сын пишет мне отчёты дважды в месяц, как обязан. Последний отчёт я читал вслух деду его, старику девяносто два года, ветерану трёх кампаний. Старик слушал стоя. Более мне прибавить нечего, да и это — лишнее. P. S. Дружины рода будут стоять у парома всякую зиму, доколе стоит академия. Об этом не просите и не благодарите: это не вам. Это — строю».
«Это — строю». Я это письмо перечитал трижды и убрал к аннушкиным журналам — в тот ящик, где у меня лежит то, что перечитывают. Восемьсот лет гонору, а понял старик всё раньше многих учёных: не человеку кланяются такие люди. Они кланяются тому, что человек собой держит.
Митьке вышла своя выплата, и он ей, по-моему, был рад больше, чем иной медали. Гарнизонный фельдфебель — тот, что сидел при нём у трубы, — представил его к благодарности в приказе по гарнизону. Не по академии, заметьте, — по гарнизону: «вольноопределяющемуся связисту Сокольцеву Д. М. за отличное несение службы». Вольноопределяющийся связист двенадцати лет ходил теперь по академии таким гоголем, что Варя объявила: ещё неделя — и она его пришибёт из человеколюбия. А вечером я застал его над тетрадкой: он перерисовывал в неё схему переговорной трубы, все ярусы, все раструбы, с пометками, где слышно худо и почему. «Это ж надо доработать, пап. Я придумал, как». Дар не дар — а приказ по гарнизону, я считаю, ошибки не сделал.
Волоховой продлённое кураторство обмыли чаем у нас во флигеле — и тут я обязан доложить одну сцену, потому что дети мне её потом месяц припоминали. Она уходила поздно, я вышел проводить до калитки. Стояли, говорили о пустом — о расписании, о том, что зима нынче мягкая. И на прощание она вдруг сказала — не мне, в снег куда-то:
— Знаете, Сокольцев, что самое смешное? Я двадцать лет прожила с даром, который гас, и привыкла жить по убывающей. Наперёд не загадывать, лишнего не хотеть… А теперь он горит — и я, старая дура, стою у чужой калитки и ловлю себя на том, что загадываю.
— И что загадали?
— А вот это, — сказала она, — вам знать пока не по чину, кадет-офицер.
И ушла. А из окна второго этажа — я слышал! — сдавленно фыркнуло в две глотки и брызнуло врассыпную. Караульная служба у Вари поставлена, ничего не скажешь.
Скуратова, к слову, увозили с острова тем же паромом, что привёз софьиного отца, — жизнь любит такие рифмы, ей за них ничего не бывает. Осуждён он был тихо, без полосы в ведомостях: чины долой, состояние — на возмещение, десять лет крепости. У сходней он на минуту оказался со мной рядом — конвойный придержал, пропуская подводу, — и бывший проректор посмотрел на меня долго, снизу теперь уже вверх, и сказал одно:
— А ведь я вас, Сокольцев, мог купить в первый месяц. За постройку сарая. Дёшево.
— Не могли, — сказал я. — Но приятно, что вы до сих пор считаете. Считайте, ваше бывшее превосходительство. В крепости досуга много.
Злорадствовал ли я? А вот и нет, представьте. Стоял и думал: умный ведь человек, работящий, тридцать лет карьеры — и вся ушла на то, чтобы половчее устроиться при чужом. При роде, при Верейском, при том, кто сильнее. Ни разу в жизни не попробовал встать при своём. Может, и не было у него своего-то. Это, пожалуй, страшнее крепости, только он этого никогда не поймёт.