Ехал я богатым человеком. В левом внутреннем — подорожные, как Софья велела. Во внешней сумке — четыре фунта пряников, и фельдъегерская сумка рядом с ними смотрелась бедной родственницей. А в нагрудном, у сердца, шуршал указ. Я его за дорогу выучил наизусть, до последней завитушки, — не от восторга, а по службе: бумагу, по которой тебе жить, надо знать лучше, чем её писавший. Писавший-то дальше поедет, а тебе с ней зимовать.
Казённый человек Крапивина ехал «попутно» до самого парома и всю дорогу читал душеспасительную брошюру. Одну и ту же страницу, я засекал. На третий день не выдержал я:
— Слушай, служивый. Страница двадцать девятая. Трое суток. Что там такого?
— Дырка там, ваше высокоблагородие, — сказал он, не отрываясь. — Аккурат по центру. Через неё весь тракт видно, а меня — нет.
Вот и поговорили. Профессионал. Я зауважал и больше не лез.
Паром уходил с материка затемно, по холодку. Я встал у поручня — на том же месте, что год назад, я его тело помнило, — и стал ждать.
И остров вырос из тумана. Как тогда: сначала думаешь — скала. Потом — крепость. Потом понимаешь, что и то и другое, и ещё сверху город, и стены идут из гранита без шва. А на самом высоком шпиле трепалось знамя. Против ветра. Ветер с моря — знамя к морю, и хоть ты что ему.
Год назад я на это знамя смотрел и думал: непорядок, физику не обманешь. Дурак был. Не в физике дело, теперь-то я знал. Знамя — оно не по ветру ходит. Оно ходит по тем, кто под ним стоит. Четыреста человек стояли той ночью под этой тряпкой, взявшись за руки, — вот с той стороны и дует. Изнутри. Такой ветер ни один флюгер не переспорит.
— Красиво идёт, — сказал паромщик рядом. Новый был паромщик, молодой. — Против ветра, вишь. Чудо, говорят.
— Не чудо. Служба.
Он на меня покосился, как на блаженного. Ну и пусть. Печка моя молчала всю дорогу — а тут, на подходе, потянулась и заурчала, по-домашнему, как кот, услышавший хозяйские шаги. Дома.
На пристани стояли все.
Я, между прочим, телеграфировал: без парадов. Телеграмму мою, надо полагать, зачитали вслух и всей академией постановили считать недействительной. Дружина в рядок, Волохова чуть в стороне со своим казённым лицом, Мещерский, Лукич, за ними — полплаца народу «случайно по хозяйственной надобности». Хозяйственная надобность у всех была одна и стояла в первом ряду, приплясывая от нетерпения.
Алёнка добежала первой, с разгону, я едва успел присесть. Обняла — и тут же деловито отстранилась:
— Привёз?
— Здравствуй, дочь. Я тоже соскучился.
— Это потом. Привёз?
Я открыл сумку. Она взяла пряник двумя руками, повернула к свету и долго, придирчиво изучала. Орёл на прянике был как орёл — двуглавый, крылья враспах, глазурью.
— Митька! — заорала она через всю пристань, и в голосе было торжество судьи, огласившего приговор. — А ты говорил, я вру! Вот! С орлами!
— Я говорил, что ты не врёшь, а сочиняешь, — с достоинством отозвался Митька, подходя. — Это разное. Пап, здорово. А правда, что у фельдъегерей палаш облегчённый, на треть против строевого? Мне тут спорят…
— Правда. Здравствуй, связист.
Варя обняла молча, по-взрослому, только шепнула в ухо: «Пироги-то довёз хоть до столицы?» — «До первой станции», — честно сказал я, и она фыркнула. Гриша руку пожал — крепко, коротко, и посмотрел этак… с проверкой: всё ли я тот же, не испортила ли столица. Убедился. Кивнул.
А потом вперёд вышел Мещерский, и стало тихо.
— Ну-с, — сказал ректор. — Докладывайте, Матвей Петрович. Вся академия неделю живёт слухами, и слухи один другого нелепее. Вчерашний был — что вас назначили губернатором.
— Хуже, — сказал я и достал указ.
Читал он его прямо там, на пристани, на ветру, придерживая лист. Читал долго — дважды, я по глазам видел. Потом опустил бумагу, снял очки, протёр, надел обратно. Посмотрел на меня. Потом на дружину. Потом почему-то на знамя над башней.
— Попечитель, — сказал он наконец, и голос у старика сел. — Особые сводные десятки воспитательного образца… по методе Пятой академии… — Он сложил лист бережно, по старым сгибам. — Тридцать лет я прошу у казны денег на новую крышу лазарета. А вы съездили один раз — и привезли новый род войск. Знаете, что это, Сокольцев? Это… — он поискал слово и махнул рукой: — А, слов таких нет. Идёмте завтракать. Крыша лазарета, к слову, теперь ваша забота: вы попечитель, с вас и спрос.
— Уже? Быстро у вас.
— А у нас, батенька, всё быстро, — сказал Мещерский почти весело. — Год у вас был на раскачку. Кончился.
Про набор надо рассказать отдельно, потому что через него я в первый же день чуть не разругался с половиной канцелярии губернской.