Борщ варила Варя. Это отдельная история: борщ в нашем доме — блюдо аттестационное, по нему Анна когда-то принимала у Вари «экзамен на хозяйку», да не успела доэкзаменовать. Варя потом два года к кастрюле не подходила. А тут — сама, с утра, и Гришу гоняла за свёклой через весь остров, и Гриша, наставник-ассистент офицерского курса, гроза полосы препятствий, бегал за свёклой рысью и был, по-моему, совершенно счастлив.
Борщ вышел. Скажу больше — борщ вышел такой, что Митька попросил третью тарелку, а Волохова, зашедшая «на минуту по кураторской надобности», надобность свою забыла у порога и просидела весь вечер. Чашка с васильками стояла перед ней уже без всяких церемоний — Алёнка ставила её теперь автоматически, как своим.
Хлеб резал Гриша. По прописке.
А после борща Софья постучала ложечкой по стакану — научилась где-то, у отца, наверное, — и объявила, что у неё «короткое годовое сообщение». И развернула ведомость.
— Итоговый баланс дружинной казны за год. Приход, включая премии, подряды и попечительские, — она назвала цифру. — Расход, включая снаряжение, лазарет, паром и… — взгляд в сторону Лукича, отсутствующего, — и статьи, происхождение которых науке неизвестно. — Назвала вторую. — Остаток переходящий. — Третью. — Сверено с кассой. Сошлось.
— До копейки? — спросил Митька с набитым ртом.
— Мохов, скажите ему.
— До копейки, — подтвердил Тюфяк с гордостью, будто сам эту копейку и отлил. — Мы два раза пересчитывали. Втроём.
— До копейки, — повторила Софья, и голос у неё был такой, каким другие люди сообщают о взятии крепостей. — Прошу утвердить.
Я утвердил. Расписался её вечным пером, торжественно, под общие аплодисменты, и подумал, что год назад в этом же доме двадцать рублей не делились на двадцать четыре без слёз и скандала. А теперь вон — сходится. До копейки сходится, женщины и господа. Если б меня спросили, чем мерить, вышли ясли из ямы или нет, я бы не про турниры рассказывал и не про печать. Я бы вот эту ведомость показал.
Разошлись поздно. Волохову я провожал до калитки — это у нас теперь называлось «по кураторской надобности», и весь дом делал вид, что верит, а мы делали вид, что не слышим, как на втором этаже скрипит подоконник под тремя наблюдателями.
— Ну что, попечитель, — сказала она у калитки. — Загадала я тогда, помните? Так вот, докладываю: сбывается. Медленно, криво, не по уставу — но сбывается.
— А что загадали-то?
— А вот весной, — сказала она, — спросите. Весной скажу.
И ушла. А я стоял у калитки, как гимназист, и улыбался в темноту, и казённый человек в тулупе у забора деликатно смотрел в другую сторону. Служба у него такая — всё видеть и ничего не замечать. Премию ему, что ли, выписать. Через опись Лукича: «Тулуп поощрительный, один».
Теперь — о том, о чём я в тот вечер за борщом молчал. Записываю сюда, потому что тетрадка моя — не парадная ведомость, ей положено всё.
Первое. Варя.
Глузман зазвал её на плановый замер ещё до моего приезда, а меня потом зажал в лазарете и говорил тихо, что само по себе было тревожно — тихий Глузман опаснее ворчащего.
— Полтора деления за месяц, Сокольцев. Полтора! У её сверстников — четверть деления, и это считается отлично. Канал чистый, ровный, никаких этих ваших художеств… но темп. Темп, Сокольцев, я такой видел за свою практику один раз. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Догадываетесь, у кого-с?
Догадываюсь. Дочь, чего уж. Порода.
— Опасно?
— Пока — нет. Пока это просто быстро. Но вы, голубчик, следите. Быстро растущему дереву первый враг — собственный вес.
Слежу, Аркадий Самойлович. Теперь — глаз не спущу. Вот и первая дверь, которую я в новый год потащу за собой нераспахнутой: у девочки моей отцовский темп, а что такое отцовский темп, отец знает лучше всех — кровь из носу и лазарет.
Второе. Аглая.
Она пришла ко мне в пятницу, с обеими тетрадями — основной и запасной, — и разложила на столе две карточки. Старую, со следом Верейского, «выгоревшей дырой». И последнюю. Холодную.
— Я запасную тетрадь переписала полностью, — доложила она. — И вот что, Матвей Петрович. Я след со стены камеры перерисовывала одиннадцать раз, пока не поняла, что меня смущало. Смотрите: у любого следа есть направление. Откуда пришёл — куда ушёл. У всех. А у этого… — она повернула карточку. — У этого направления нет. Он не «пришёл и ушёл». Он как будто… всегда там был. Просто до той ночи его не было видно.
Мы помолчали. За стеной Алёнка внушала герани, что зимой расти необязательно, можно просто стоять.
— И что думаешь?
— Думаю, что я чего-то не знаю про то, как они ходят. — Она собрала карточки. — И ещё думаю, что «калиток много» — это не про двери, Матвей Петрович. Двери — они где стена. А если направления нет… — она не договорила, и я не стал заставлять. Некоторые фразы пусть лучше живут недоговорёнными. Целее будем.