Записал. Картотека пополняется. Спи спокойно, служивый, — грамотей у меня растёт такой, что твою межу скоро будет читать, как расписание паромов.
И третье. Алёнка.
Тут совсем коротко, потому что рассказывать, собственно, нечего — и в этом «нечего» всё дело.
Я зашёл к ним ночью, по стариковской привычке — проверить одеяла. Митька спал, как положено связисту, — вполуха, дёрнулся на скрип двери и досмотрел сон дальше. Варя спала аккуратно, даже во сне собранная. А Алёнка…
Алёнка спала на спине, поверх одеяла лежала рука, и в руке был пряник. С орлом. Надкушенный с уголка и припрятанный на утро — стратег растёт. Всё как у всех, у любой семилетней девчонки в любом из миров.
Только ресницы у неё подрагивали. Быстро-быстро, как у человека, который смотрит. Не сон смотрит — смотрит. И губы шевелились: она что-то говорила там, у себя, кому-то, — тихо, без звука, вежливо. Я наклонился. Разобрал одно слово. «Посиди».
Я поправил одеяло, забрал пряник от греха — сомнёт — и положил на тумбочку. Постоял. «Глаза молочные ещё, — сказал ей тогда часовой. — Пока».
Вот это «пока» я и унёс с собой из детской. Оно теперь живёт у меня под рёбрами, рядом с печкой, и греет не то чтоб тепло. Но я разберусь. Время есть: пока — оно на то и пока.
А далеко за проливом, в столице, в тот же самый час, в казённом здании без вывески горело одно окно.
Человек за столом работал с бумагами — неспешно, аккуратно, снимал с папок тесёмки и завязывал обратно. Папок было много, и все как одна — с гербами на обложках: министерство такое-то, экспедиция такая-то, канцелярия его высокопревосходительства.
Последнюю папку человек достал из нижнего ящика. Она была новая, пустая ещё, без единого листа. И без герба — вовсе без всякого знака, серый картон, каких в присутственных местах не водится: там даже у растопки есть штамп.
Человек обмакнул перо и вывел на обложке ровным писарским почерком: «Сокольцевы. Наблюдение». Подумал. Добавил ниже, мельче: «Все шестеро».
Промокнул. Убрал папку в ящик. Погасил лампу.
…А я в это время сидел у себя на крыльце, в тулупе поверх исподнего, и подводил в тетрадке годовой итог — привычка бивуачная, я вам про неё уже докладывал.
Написал: «Год закрыт. Академия стоит. Печать спит. Курс набран, сорок душ. Казна сошлась до копейки. Наши все живы, и наших стало больше».
Подумал про Варин темп, про карточку без направления, про «пока» — и приписал: «Работы на будущий год — выше знамени. Оно и к лучшему: без работы я дурею».
Ветер с моря шёл ровный, ночной. Знамени я отсюда не видел, темно, — но знал, что оно там, наверху, и куда оно сейчас смотрит, тоже знал. В доме за спиной сопело на три голоса, четвёртый бас доносился из пристройки — Гриша и во сне, по-моему, командовал полосой препятствий. Печка моя урчала на всё это хозяйство сыто и без тревоги, как гарнизонный пёс, у которого весь личный состав на месте.
Сорок пять лет я прожил без детей. Потом умер, и вышло, что не насовсем, и мне их выдали — сразу троих, потом четвёртого, потом дюжину, потом четыреста. Теперь вот — сорок новых, и по весне ещё семьдесят два в очереди, и указ в нагрудном кармане, по которому их будет… много их будет.
От детей мне, похоже, уже никуда не деться. Никогда.
Да и не хотелось, если по правде.
Продолжение — https://author.today/work/628970