— Вяземская. Ты — расчёт и точность. Холодная голова. Будешь вторым номером: я выбываю — командуешь ты.
Ледяная барышня моргнула. Готовилась она, судя по лицу, к чему угодно, кроме этого.
— Я? Почему не…
— Потому что ты уже сейчас злишься правильно, — сказал я. — Не на людей. На бардак. Из таких выходят лучшие начальники штабов.
— Ярцева. — Аглая спряталась в шинель по самые очки. — Ты — глаза. Всё, что видишь странного: швы, следы, взгляды, — докладываешь мне. Любую мелочь. В расчёте нет небоевых, есть слепые. Мы — не слепые. Ясно?
— Ясно… — прошелестело из шинели. И чуть слышно добавило: — Мне ещё никто никогда не говорил «ты — глаза».
— Привыкай. Разойдись. Завтрак.
Неделя пошла. По-всякому пошла, не стану приукрашивать.
На третий день взорвался Гриша. Повод был грошовый — я снял его с полигона за самовольный выброс, — но рвануло, понятно, не из-за повода.
— Да кто ты мне такой?! — орал он на весь флигель. — Отец?! У меня нет отца! И не было! И не надо! Приказы его… В гробу я видал твои приказы! Строем он нас водит! Мы тебе не твои солдатики!
Прооравшись, он хлопнул дверью и ушёл за прачечную. Тюфяк дёрнулся следом — я придержал.
Нашёл я Гришу на поленнице. Сидел, курил краденую у Лукича папиросу, смотрел в стену. Я сел рядом. Молчали мы долго, полпапиросы точно.
— В приюте, — сказал он наконец, не поворачиваясь, — был у нас надзиратель. Тоже всё «строем, строем». Строем в столовую. Строем в холодную, кто пикнул. Я как слышу «строем» — у меня вот тут, — он стукнул себя кулаком по груди, — печёт.
— У меня тоже печёт, — сказал я. — Только у меня от другого. У меня — когда строя нет, а стрелять уже начали. Знаешь, чем твой надзиратель от командира отличается?
— Чем?
— Надзиратель строит, чтобы удобней было ему. Командир — чтобы выжили вы. Снаружи похоже, изнутри — наоборот. Ты, кстати, разницу почуешь быстро: надзиратель за твоей спиной в холодной не сидел ни разу. А я за спиной своих — всегда. Замыкающим.
Гриша докурил. Растёр окурок сапогом. Долго изучал носок этого сапога.
— Огонь я вчера пустил, потому что испугался, — сказал он глухо. — Мишень качнулась, а мне… мне показалось. Я не самовольный. Я просто… он сам вырывается, понял? Всегда сам. Я его не держу — это он меня держит.
Вот оно. Неделю ходили вокруг — и вот оно, сказано.
— Понял, — сказал я. — Тогда меняем задачу. Учить тебя будем не стрелять. Учить будем — держать. А это, брат, вообще другая наука. Этой я тебя выучу, у меня по ней две войны практики.
Он посмотрел на меня. Первый раз за неделю — прямо, без прищура.
— «Брат», — повторил он и хмыкнул. — Ну ты и жук, дед.
Уходя с поленницы, он придержал мне дверь. Мелочь. Но из таких мелочей строятся взводы, доложу я вам, а вовсе не из приказов.
В субботу была полоса препятствий — общекурсовой зачёт, все десятки, время на секундомер. Полоса как полоса: стены, рвы, качающиеся брёвна, в конце — «раненый» (мешок песка в мундире), которого надо вытащить.
Обычно, как мне растолковали, каждый бежал сам, а очки шли по среднему.
Мы побежали иначе. Тюфяк подсаживал всех на стену — и лез сам, толкаемый снизу Гришей. Через ров Софья намораживала опоры под ноги Аглае — точно под её шаг, они полдня в четверг репетировали. Бревно Аглая прошла первой и с него — сверху-то виднее — командовала остальным, куда качнётся. «Раненого» тащили по-настоящему, вчетвером, со сменой, как я учил: два тянут, один прикрывает, один смотрит.
Финишировали мы четвёртыми. Из семи.
Понимаю, звучит скромно. Наполеон от таких побед в обморок бы не упал. Но когда распорядитель выкрикнул «десяток Ж — четвёртое время!», на плацу образовалась пауза, которую я не постыжусь назвать сладчайшей. «Е» и «Д» мы обошли на минуту с лишним. «В» — на четыре секунды.
— Четвёртые! — Гриша тряс Тюфяка за грудки, и Тюфяк сиял, как медный таз. — Тюха, мы четвёртые, ты понял?! Не последние! Не!! Последние!!
Софья стояла в сторонке и позволяла себе улыбаться — уголком рта, на казённые полпроцента. Аглая что-то быстро писала в тетрадку. Я потом подсмотрел: она вела график наших результатов. По осям, с кривой роста. Кривая смотрела вверх.
Вечером я сел за стол и написал два письма. Первое — домой, Варе: как устроился, что жив-здоров, служба идёт, начальство терпит. Про дуэль — ни слова, про лазарет — тем более: у Вари и так глаз намётанный, а бумага, я слышал, всё выдерживает, кроме дочкиных вопросов.
Во второе письмо — в плотный конверт — я вложил деньги. Половину кадетского содержания плюс всё, что Лукич отсчитал мне с выигрышных ставок («Ваше благородие, я ж на вас цельный рупь поставил, имейте совесть, вот ваша доля, и не спорьте»). Вышло девять рублей с полтиной. Пенсия за месяц почти. Дома пригодятся: Митьке сапоги к зиме, Алёнке — я специально приписал — «на подоконник, что положено». Она поймёт.