С фингалом. Свежим, лиловым, во всю левую скулу.
— Так, — сказал я.
— Он подрался, — доложила Алёнка с готовностью человека, который три дня ждал возможности доложить. — Во дворе. С Сенькой Опариным и ещё с двумя. Ему попало, но он тоже дал! Вот так — тыщ!
— Ябеда, — процедил Митька и утёк в комнату.
— Зато честная, — сказал я и поставил Алёнку на пол. — Ужин скоро? Я с парома голодный, как рота после марша.
— Борщ, — сказала Варя. И улыбнулась наконец. — Настоящий, на грудинке. Я с утра варила, думала — вдруг успеешь к горячему. Ты успел.
Борщ был — докладываю официально — лучший в обоих моих мирах. Со сметаной, с чесноком, с тёплым ещё хлебом из пекарни на углу. Я умял две тарелки, выслушал полный отчёт о новой жизни — у Алёнки подоконник (свой! с геранью!), у Вари курсы кройки при мануфактуре, у Митьки гимназия и, судя по скуле, насыщенная общественная жизнь, — и только после чая, когда Варя загнала Алёнку спать, вышел во двор.
Митька сидел на поленнице. Есть, видимо, в поленницах что-то такое, что тянет к ним всех мужиков с тяжёлым разговором за пазухой. Я сел рядом. Помолчали. Скула у него в сумерках отливала баклажаном.
— Ну, — сказал я. — Сам расскажешь или из Алёнки допрос снимать?
— Чего рассказывать-то… — Он ковырнул кору. — Подрался и подрался.
— Это я вижу. Я не вижу — за что.
Молчал он долго. Потом — прорвало. Разом, как плотину:
— Сенька сказал, что ты аномалия! Что про тебя в газете писали, ему отец читал вслух и ржал! Что взрослых с даром раньше в железо заковывали и в яму сажали, потому что они не люди уже, а эти… сосуды! Что в тебя с изнанки кто-то вселился, а мы… а мы теперь семья упыря, и с нами водиться нельзя! Ему двое поддакивали, Опарины они все такие, а я… я ему в морду дал. Два раза успел. Потом они мне. — Он шмыгнул носом и добавил, глядя вбок: — Я не жалею. Пусть хоть каждый день лупят.
Вот тебе и борщ с чесноком. Газеты, значит, уже пишут. И читают вслух. И ржут.
Я, к слову, ту заметку потом нашёл — Варя прятала газету за буфетом, от Митьки прятала, да разве от него спрячешь. «Курьёзъ въ губернiи», третья полоса, между сбежавшей коровой и юбилеем брандмейстера. Отставной штабс-капитан С., сорока пяти лет, «по недоразумению природы» зачислен в академию одарённых. Учёный корреспондент допускал два объяснения: ошибка приборов либо помешательство комиссии. Весёлый человек писал этот курьёз. Сытый.
=======
— Понятно, — сказал я. — Теперь слушай меня, боец, внимательно, повторять не буду. Первое: за то, что вступился за семью, — уважаю. По-мужски сделано.
Митька вскинулся. Ждал он, судя по лицу, чего угодно, только не этого.
— Второе. Драться из-за слов — дело последнее. Слово — оно как ворона: каркнула и улетела, а ты с разбитой мордой остался. На слова отвечают словами, и я тебя научу как. Спросят про батю-аномалию — отвечай: «Ага. Единственный на всю империю. А твой батя чем знаменит?» Всё. Больше ничего не говори. Сам увидишь, что будет.
Митька пошевелил губами — примерял.
— А если он опять полезет?
— А вот если полезет — тогда третье. — Я повернулся к нему. — Если руками — бей. Первым не начинай никогда, но если начали — заканчивай ты. И запомни: втроём на одного ходят не сильные. Втроём на одного ходят трусы, которые поодиночке боятся. Ты один против троих вышел — значит, из вас четверых мужик был один. Понял, какой расклад?
Он молчал. Потом — я в темноте больше почуял, чем увидел, — заулыбался. Осторожно, разбитой губой.
— Бать. А ты правда… ну… с изнанки?
— Я с границы, — сказал я. — Это, брат, страшнее.
Мы ещё посидели. Он рассказал про гимназию — учитель словесности ничего, математик зверь, но справедливый зверь; показал, где у Опарина слабое место в стойке (стойки у Опарина, судя по описанию, не было вовсе); выторговал у меня обещание показать на той увольнительной «тот бросок, ну который ты Бурцеву». Про Бурцева он знал. Про дуэль знал. Пацаны, оказывается, собирают слухи об академии, как раньше собирали изнаночные стёклышки, — и мой сын ходил теперь по двору главным поставщиком.
— Спать, — сказал я наконец. — Обоим пора.
— Бать. — Митька сполз с поленницы и вдруг ткнулся лбом мне куда-то в плечо. Коротко, на секунду — и тут же отстранился, застеснявшись. — Ты это. Приезжай почаще, ладно? А то Варька без тебя воет по ночам. Думает, не слышу.
=======
Проснулся я среди ночи. Не от звука — от привычки: в чужом месте я первую ночь сплю, как на посту, вполглаза.