— А ну иди сюда, — сказал я огню.
С огнём я разговариваю нечасто. Но тут случай был особый: он послушался.
Я потянул — так же не головой, а тем самым нутром, где жгло, — и синее пламя поползло со стен обратно. Ко мне. В меня. Ощущение — как глотать кипяток вёдрами: слёзы из глаз, в ушах звон, колени врозь. Я стоял посреди коридора собственного горящего дома, втягивал в себя пожар и матерился сквозь зубы так, что покойный старшина Гнатюк поставил бы мне зачёт автоматом.
Последний язычок втянулся под рёбра. Печка внутри булькнула, поворочалась — и притихла, как перекормленный кот.
Стало темно и тихо. Только доски потрескивали, остывая.
Я сполз по стенке на пол и минуту просто дышал. Дышать было приятно. Рекомендую всем, кто умер дважды за одну ночь.
— Батя?.. — Митька стоял в дверях с Алёнкой на руках и смотрел на меня так, будто я при нём голыми руками остановил поезд. — Ты чего сделал-то?
— Проветрил, — сказал я. — Не заходить. Полы горячие.
Утро я встретил во дворе, на лавке, с мокрым полотенцем на шее и с полной головой чужой жизни.
Звали меня теперь Матвей Петрович Сокольцев. Сорок пять лет. Штабс-капитан пограничной стражи в отставке — нога, ранение, благодарность в приказе и пенсия, на которую можно прожить, если не есть. Вдовец. Жена, Анна, погибла шесть лет назад на службе, при прорыве. Трое детей: Варвара, семнадцать. Дмитрий, двенадцать. Алёна, семь.
Совпадений было столько, что я даже не удивлялся. Тоже Матвей. Тоже сорок пять. Тоже отставник, тоже вдовец, тоже граница. Только у того Матвея были дети, а у меня — не случилось. Судьба, видимо, решила, что нечего добру пропадать, и переселила меня в ближайшую подходящую тушку. Спасибо, что не в кота.
А тушка, между прочим, умирала. Это я тоже теперь знал — из обрывков последних дней Сокольцева: жар, ломота, лекарь, разводивший руками, слово «выгорание», которое соседка произносила шёпотом и крестясь. Что-то проснулось в этом теле, чему просыпаться было не положено, и жгло его изнутри, как свечку с двух концов. Мужик держался неделю. Этой ночью должен был догореть.
Вместо него в тело заехал я — и печка почему-то заткнулась. Точнее, не заткнулась, а… признала. Другого слова не подберу.
Заодно память тела подбросила и менее приятную арифметику. Пенсия — двенадцать рублей в месяц. Долг лекарю за прошлую зиму — сорок. Крыша, которая текла ещё до пожара, а теперь, после ночных художеств, дышала на ладан вместе с половиной коридора. Я мысленно построил эти цифры в шеренгу, посмотрел на них командирским взглядом. Цифры не испугались.
— Пап. — Варя села рядом на лавку и протянула кружку. Отвар, травяной, горький. Семнадцать лет, а глаза взрослые, усталые — такие глаза бывают у старших детей, на которых рано упал дом. — Как ты?
— Жив. Против ожиданий.
— Это не смешно.
— А я и не смеюсь.
Она помолчала, ковыряя заусенец. Потом сказала тихо, не глядя:
— Это ведь был дар, да? Ночью. Митька рассказал, как ты… втянул. Пап, так не бывает. Дар просыпается у подростков. В четырнадцать, в пятнадцать. Меня проверяли в четырнадцать — пусто. Тебе сорок пять. У взрослых он не просыпается. Никогда. Вообще никогда, понимаешь?
— Значит, я особенный, — сказал я. — Мамка твоя всегда так говорила.
Я понятия не имел, что говорила её мамка. Но по тому, как у Вари дрогнули губы — почти улыбка, почти слёзы, — попал.
— Дурак ты, пап, — сказала она совсем по-взрослому. — Особенных — их знаешь, куда забирают?
Договорить она не успела.
У калитки остановилась бричка. Казённая — это было видно по гербу на дверце и по тому, как резво из неё выбрался господин в тёмно-зелёном мундире. За ним — двое нижних чинов с карабинами. Карабины мне не понравились сразу: стволы смотрели вниз, но руки лежали правильно, по-рабочему.
— Сокольцев Матвей Петрович? — Мундир сверился с бумагой. Молодой, лет тридцати, усики щёточкой, на лице казённая скука. — Пристав губернского Приказа по делам одарённых, Клюев. Поступил сигнал о ночном возгорании изнаночной природы. Обязан провести замер.
— Проводите, — сказал я. — Только детей в дом отправлю.
— Дети пусть остаются, — сказал Клюев, и скука на его лице чуть подвинулась, освобождая место чему-то профессиональному. — При несанкционированном выбросе первично проверяются несовершеннолетние. Взрослых замерять смысла нет — сами понимаете.
Я не понимал, но кивнул с видом человека, который сам кого хочешь замерит. Клюев достал из футляра штуковину — латунный компас-переросток с хрустальной серединкой. Внутри хрусталя дрожала стрелка, тонкая, как волос.