— По бумагам не выдавался.
— По бумагам, да… — Она вдруг замолчала, уткнувшись в соседнюю страницу. Поморгала. — Ой. А вот это я вообще не понимаю.
Текст на развороте был старый, с ятями, но читаемый. Описание знамени Первого. Я прочёл — и по хребту у меня пошёл знакомый холодок, тот самый, окопный, который срабатывает раньше головы.
«Древко же его обвивали нити числом по дружине его, и всякая нить шла от сердца воина, и покуда жива дружина — не падало знамя».
Пуговица лежала у меня во внутреннем кармане. Медная, стёртая, от архивного деда. Знамя — и нити вокруг древка, косой плетёнкой. Рядом с ней, кстати, лежал жетон без имени — карман у меня подбирался год к юбилейной выставке.
— Кадет Ярцева, — сказал я медленно. — А перерисуй-ка ты мне этот абзац. Слово в слово. И никому про него не рассказывай. Вообще никому, даже своим. Пока — так.
— А вы объясните потом?
— Потом объясню.
— Тогда перерисую. — Она уже строчила в тетрадке. Не поднимая головы, добавила: — Матвей Петрович. Я же вижу, вы не удивились. Вы как будто… узнали.
Глазастая. Ох, глазастая. Правду говорила Волохова: девочка видит то, чего приличным людям видеть не положено.
— На то я и дед, — сказал я. — Мы, деды, удивляться бережём силы.
К субботе десяток мой после вечерних занятий ещё держался на ногах. Условно держался. Покачиваясь.
— Я ног не чувствую, — сообщил Гриша ещё в среду, лёжа поперёк койки сапогами на спинке. — Совсем. Может, их уже и нет?
— Есть, — успокоил Тюфяк. — Вон торчат.
Волохова гоняла их страшно. Языкастый Гриша к концу второго часа умел выговаривать два слова — «есть» и «виноват», — причём путал, которое куда. Зато связки пошли. Кривые пока, на живую нитку смётанные. Но пошли же.
А в субботу случилось то, ради чего всё затевалось. Хотя, честно скажу, я не думал, что оно случится вот так.
Упражнение называлось «карусель», и проще его придумать трудно: пятёрка держит круг, из-за щитов в случайном порядке выскакивают деревянные болваны на пружинных рычагах — гаси каждого и круг не рви. Усатый инструктор шепнул мне перед началом, что на этой карусели сыплются первогодки все до единого. Каждый пялится в свой сектор. В соседский — никто и никогда.
— Порядок помните? — спросил я своих.
— Помним, — вздохнула Софья. — Вы замыкающий, я правый фланг, командуете вы. Если, конечно, Кречет опять не перепутает лево и право.
— Один раз было! Один!
— Полтора, — уточнила Аглая.
Встали. Гриша на острие, Тюфяк за ним, барышни по флангам, я замыкающим. Инструктор поднял руку с флажком.
И я потянулся печкой к своим. Не к огню — к людям. В голове я это репетировал неделю, а как до дела дошло — чуть не зажмурился, как перед прыжком в прорубь.
Как оно ощущается… Ну вот слушали вы всю жизнь оркестр через стену. А потом стену убрали. Примерно так.
Вот. Только вместо музыки люди. Гришин азарт — горячий, рваный, стучащий. Тюфякова тревога — глубокая, ровная, как гудение земли. Софьин расчёт — колючий холодок, щёлкающий костяшками счёт. И Аглаино внимание — тонкое, во все стороны сразу, паутиной по росе.
Четыре нити. От сердца — к древку.
— Пошли болваны! — рявкнул инструктор.
Дальше я помню это как один длинный выдох. Болван выскочил у Софьи за плечом, вне её сектора, — но она уже уходила с линии, потому что Аглая увидела, а что увидела Аглая, то увидели все. Гриша не сжёг ни одного лишнего заряда: его «огонь» — команда шла по нити раньше моего голоса. Тюфяк переставлял свой каменный щит не туда, где опасно, а туда, где будет опасно через такт. Круг не разрывался. Круг дышал — сжимался, проворачивался, снова расходился, и пружинные рычаги хлопали вхолостую, как аплодисменты.
Двенадцать болванов. Ни одного пропуска.
Инструктор дунул в свисток не сразу — забыл, по-моему, что у него свисток есть. Такое с ним, я заметил, уже второй раз на моей памяти.
У ограды стояли кадеты чужого десятка, ждавшие своей очереди, — стояли и не шевелились. Двое преподавателей у судейского столика переглянулись, и один что-то быстро написал на полях журнала. Долго писал. Больше, чем помещается в графу «результат».
— Кадеты. — Усатый подошёл, потрогал зачем-то ближайший болван, будто проверял, не подпилили ли мы пружины. — Сколько… кхм. Сколько вы отрабатывали эту схему?
— Две недели, господин инструктор! — гаркнул Гриша. Сияющий, мокрый, счастливый.
— Две недели, — повторил усатый. — Две. Недели. — Он посмотрел на меня. Внимательно посмотрел, снизу вверх, как смотрят на верстовой столб, который вчера стоял на другом месте. — Я «карусель» без пропусков видел два раза в жизни, Сокольцев. Оба раза — сводный расчёт ветеранов, спетый по десять лет. Что вы с ними делаете?