— Бывало. Под Стрелецким валом, в семнадцатом. Сутки в воронке отлежал, не мог себя поднять.
— И как… подняли?
— А ко мне туда второй свалился, молодой совсем. Испугался ещё хуже моего. Пришлось его успокаивать, а пока успокаивал — сам забыл бояться. — Я хлопнул его по плечу, до плеча пришлось тянуться. — Так это и работает, Тимофей. Страшно за себя. За других — некогда.
Он ушёл думать. Думал Тюфяк основательно, как всё, что он делал, — с той стороны двери ещё с минуту поскрипывали половицы.
Поздним вечером в окно поскреблись. Лукич. Он сунул мне через подоконник свёрток — тяжёлый, звякнувший.
— Ракетница, ваше благородие. Списанная, по бумагам её нет. И четыре ракеты. — Он посопел. — Вы уж не спрашивайте, откуда. А только на тот сектор с одной казённой ракетой у распорядителя я бы и козу свою не повёл.
— Лукич. Ты ж понимаешь, что за такое…
— Понимаю. Потому и в окно, а не в дверь. — Глаз его блеснул в темноте. — Возвращайтесь, ваше благородие. Целиком возвращайтесь, частями не надо.
Утро зачёта выдалось серое, с моросью. Паром перевёз нас на дальний берег острова — сектора там уходили в сопки, один за другим, и чем дальше, тем меньше они походили на учебные.
Одиннадцать-бис встретил нас тишиной. Причём тишиной неправильной — я это ухом поймал ещё на подходе. Осенний лес молчит по-своему: птица вспорхнёт, ветка стукнет, мышь прошуршит. Здесь не было ничего. Стояли голые осины, висела морось, и на полверсты вокруг — ни звука. Как в комнате, где недавно кричали.
У контрольного столба нас ждали трое: распорядитель зачёта из учебной части, лекарь и наблюдатель с журналом. Позади, шагах в трёхстах, подтягивалась колонна — десяток «Е», которому идти после нас, и с ними два преподавателя.
— Задача десятка, — распорядитель зачитывал по бумажке, не поднимая глаз, — выдвинуться к отметке шва, произвести учебное сдерживание, отойти в порядке. Оценивается слаженность, потери условные, время. Напоминаю: прорыв малый, противник учебной категории. Сигнальная ракета — прекращение зачёта. Вопросы?
— Один, — сказал я. — Когда сектор в последний раз разведывали? Число назовите.
Он поднял глаза. Потом опустил. Потом стал перекладывать бумажки — искал, надо полагать, число. Искал долго.
— Сведения в сводке, — сказал он наконец.
— Понял вас, — сказал я. — Сведения в сводке.
Больше спрашивать было не о чем. Я повернулся к своим. Четыре лица — бледные, собранные, у Гриши на скуле ходил желвак. Дети. Господи, ну дети же. А за спиной у них — «Е», такие же дети, и преподаватели, которые в последний раз видели живую тварь, судя по выправке, при прошлом ректоре.
— Строй по-походному, — сказал я. — Ярцева в середине. Аглая, с этой секунды ты не человек, ты — прожектор. Всё странное — голосом, сразу, не стесняясь. Пошли.
До отметки было версты полторы. Первую версту шли как учили. Тройка впереди, дозор. В нитях — тишина: Узы я держал вполнакала, слышал своих, но не тянул. Дымоход берёг, вот как это по-нашему называется.
— Скучно идём, — буркнул Гриша сзади. — Хоть бы ворона какая.
— Вот это меня и не радует, кадет.
На второй версте Аглая встала. Просто встала — посреди тропы, столбиком, — и очки её уехали куда-то на сопку.
— Швы. — Голос странный. — Матвей Петрович, тут швы.
— Знаю. Четыре, по описи.
— Нет.
— Что — нет?
— Не четыре… — Она мотала головой и загибала пальцы. Один, ещё, ещё. — Восемь. Девять. Девять! И один — вот, под нами. Прямо под тропой. Тоненький. Ну как волос в молоке — снизу не разглядишь, а он есть.
Пахомыч, значит, до шести досчитал — и в кочегарку запросился. Правильный мужик Пахомыч. Я его понимал всё лучше и лучше.
— Обойти можем?
— Тропа одна. — Софья с картой уже стояла рядом; когда успела развернуть — не скажу, не заметил. — Слева болотина. Справа осыпь. Либо по тропе, либо домой.
Домой. Эх, домой бы. Всё, что я выслужил за двадцать лет, орало во мне хором: заворачивай, дед. Керосином пахнет. Но позади шёл десяток «Е» — по этой же тропе, через этот же волос в молоке, — и если «Ж» вернётся с полдороги, зачёт нам запишут как отказ. Расформирование. А «Е» пойдёт дальше. Без Аглаи, которая видит. Без строя, который держит.
— Вы думаете про то же, про что и я? — тихо спросила Софья.
— Смотря про что ты.
— Про то, что девять швов вместо четырёх в сводке — это не ошибка писаря. Ошибку писаря видно. А это… — она подбирала слово, аккуратно, как всегда, — это редактура.