— Идём, — сказал я. — Ярцева, шов под тропой — веди по нему, как по минному полю. Наступать — куда скажешь. Мохов — готовность. Кречет — палец с крючка убрал. Убрал, я сказал.
— Убрал…
Отметку шва мы увидели через четверть часа: столбик с выцветшей краской, а за ним — прогалину. И вот на прогалине сидела стая.
Псы. Изнаночные, третьего разбора, всё по сводке: шесть тел, безглазые морды, шкура как мокрый войлок. Они сидели полукругом мордами к шву — к главному шву, который дрожал над прогалиной серым маревом, — и не шевелились.
Псы не сидят. Пёс изнаночный — это же голод на четырёх лапах, он движется всегда, я их на границе насмотрелся до тошноты. А эти — сидели. Смирно, как дворня у крыльца, когда барин вот-вот выйдет.
— Чего это они? — одними губами спросил Гриша.
— Ждут.
— Кого?
Был у меня ответ. Один-единственный. И до того поганый, что вслух я его не сказал: плохая примета — такое вслух говорить.
— Матвей Петрович. — Аглая перешла на шёпот, и шёпот этот был белый. — Шов. Главный который. Он неправильный. В учебнике рисуют — швы рвутся снаружи, от давления. А этот… этот открывают. Изнутри его открывают, там петля какая-то, и она уже почти…
Договорить не успела.
Лопнул шов.
Без звука — вот что дико. Просто ударило волной: по ушам, по зубам, по нитям даже. Марево над прогалиной развернулось парусом.
И вышло.
Оно.
Не пёс, нет. В холке с лошадь примерно — ну, может, чуть пониже, — только длиннее, и суставы гнутся не туда. Много суставов. Неприлично много для честного зверя. Шкуры нет: пластины внахлёст, тёмные, вроде черепицы после пожара. Про голову промолчу. Не хочу про голову.
Скажу другое. На границе этих звали крысодавами. Второй ранг. По уставу на такого выводят полуроту при офицере плюс два артефактных расчёта — и это не перестраховка, устав кровью писан.
Полуроты у меня не было. Была ракетница за пазухой, четверо детей за спиной и колено, которое уже всё поняло.
— Ракету! — гаркнул я, не оборачиваясь. — Зачёт кончился! Тварь второго ранга, все назад!
Сзади что-то крикнули. Потом ещё раз — уже визгом. Ракета ушла в серое небо с шипением, и я услышал, как ломится через кусты десяток «Е» — назад, к парому, правильно, молодцы, бегите.
А нам бежать было нельзя. Крысодав перекрывал тропу, псы разворачивались веером — и до болотины они нас догоняли на втором прыжке. Спиной к такому не поворачиваются. Спиной к такому только умирают.
— Строй! — сказал я. И развернул Узы на полную.
Стену убрали — оркестр грянул. Гришин ужас, горячий, звенящий; тюфяково «мамочки», глубокое, как колодец; софьин холод, аглаино мельтешение швов и линий. Я собрал это всё в кулак — и повёл.
— Мохов! Скала — здесь, у валуна, спиной к осыпи! Кречет — за ним, бьёшь только по команде! Вяземская — фланг, морозишь тропу псам! Ярцева — за Мохова, смотри тварь! Ищи, где у неё тонко!
И они сделали. Вот что главное — сделали, без единой запинки, потому что команды шли не в уши. Команды шли в сердце, по нитям, раньше слов.
Псы пошли первыми. Молча — изнаночные всегда молча, это хуже всего. Софья выдохнула и положила перед ними полосу льда: тропа, камни, трава — всё взялось коркой, и первая пара псов заскользила, завалилась, поехала лапами врозь. Тюфяк топнул — из земли, дыбясь, встала плита, и пёс, который прыгнул, вмазался в неё всей мордой. Хрустнуло.
— Кречет. Первый и третий. Огонь.
Гриша ударил. Впервые на моей памяти — не выбросом, не веером, не «куда-то туда». Двумя точными жгутами, по одному на тварь: у него внутри всё дрожало и рвалось наружу, я это слышал по нити, но нить же и держала — его дрожь уходила в меня, гасла во мне, как перехлёст в песке. Два пса легли. Запахло палёным войлоком.
— Красиво горят, — сказал Гриша дрожащим голосом. И засмеялся. И перестал.
Потому что пошёл крысодав.
Оставшиеся псы брызнули у него из-под лап в стороны — сами, без боя, будто по свистку. Вот тогда я в последний раз успел подумать связную мысль: стаю сюда посадили не воевать. Стаю посадили постеречь. А теперь хозяйство вышло встречать нас лично.
Он не прыгнул — он потёк. Быстро, низко, ломаными зигзагами, и пластины его щёлкали на ходу, как костяшки счётов. Плиту Тюфяка он снёс плечом. Просто снёс — каменная плита в ладонь толщиной лопнула, и осколки брызнули по осыпи.
— Держать! — Я влил в Тюфяка всё спокойствие, какое у меня было, и ещё занял у Софьи. — Мохов, вторую! Косую, под углом, не лбом!
Вторая плита встала косо, скатом, — и тварь, ударив, не проломила, а взъехала по ней, потеряв разгон и на долгую секунду открыв брюхо.