Оно мне снилось — с самой первой ночи, с пожара. Мгла без верха и низа. Тишина такая, что собственное сердце — как сапоги по плацу. Во сне я в этой мгле всегда стоял на краю и дальше не шёл, что-то не пускало.
Теперь — не сон. Теперь я стоял внутри.
И далеко-далеко, в самой глубине, что-то было. Большое. Насколько большое — не спрашивайте: в мгле нет мерок. Оно лежало, и лежало давно; мгла осела на нём, как снег оседает на кургане, — за тысячу лет, шепнуло что-то во мне, за тысячу.
Голову оно подняло медленно.
Я не увидел — увидеть там нельзя. Я почувствовал: внимание. Огромное, старое, оно поворачивалось ко мне через всю эту серую бесконечность — так поворачивается прожектор с того берега реки. Нашарило. Остановилось.
Гул. Не голос — гул, от него мгла пошла кругами, как вода от камня:
— Знаменосец…
И пауза. Долгая. Я бы сказал — в тысячу лет длиной.
— …вернулся.
Глава 10. Цена аномалии
Очнулся я от запаха. Карболка, воск и что-то травяное, горькое — лазарет, безошибочно. Госпитальный нос у меня намётан: где бы ни воевал, а заканчивал всегда одинаково.
— Лежать, — сказали сбоку раньше, чем я успел шевельнуться.
Глузман. Сидел у койки на табурете, с журналом на коленях, и очки его смотрели на меня поверх стёкол — прокурорски.
— Сколько я?..
— Двое суток. — Он захлопнул журнал. — И это, Сокольцев, чудо. Не медицинский термин, но другого у меня для вас нет. Знаете, что бывает с человеком, который выжигает канал досуха? Молчите, я расскажу. Канал схлопывается. Навсегда. Человек живёт дальше — ест, спит, ходит на службу, — только дара у него больше нет. Выгорание, тихий вариант. Я, когда вас привезли, готовил бумаги именно на это.
— Весёлый вы человек, доктор.
— Обхохочешься. Сорок лет веселюсь.
=======
— А что вышло?
— А вышло вот что. — Он взял с тумбочки измерительную пластину и сунул мне под ладонь. Привычно уже, по-хозяйски. — Сами полюбуйтесь.
Пластина засветилась. Тройка.
— Третья грань, — сказал Глузман с отвращением. — Позавчера, между прочим, была вторая. Вы понимаете, что вы делаете с моей картиной мира, отставник? Я сорок лет лечу одарённых. Канал, выжатый досуха, должен схлопнуться. Ваш — расширился. Как будто… — он пошевелил пальцами, подыскивая слово, — как будто его прожгло. Как русло в половодье. Вода сошла — а русло шире.
— И что мне с этим делать?
— Молиться, — сказал Глузман. — Я серьёзно. Потому что половодье, милостивый государь, русла не спрашивает. Неделя постельного… да лежите вы!
Лежать я не стал — сел. Голова отозвалась колоколом, но терпимым.
— Мои где?
Глузман посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и кивнул на окно.
Под окном лазарета, на лавке, сидели четверо. Гриша дремал, привалившись к Тюфяку; Тюфяк сидел неподвижно, как и положено каменному, и на плече у него, с другой стороны, спала Аглая. Софья не спала — читала, выпрямив спину, но читала, судя по неподвижности страницы, одно и то же место четверть часа.
— Вторые сутки так, — сказал Глузман. — Гоняю — уходят. Через час сидят обратно. Я сдался: у меня лазарет, а не гауптвахта. — Он поднялся, спрятал пластину в футляр и у самой двери, не оборачиваясь, добавил: — Хорошие у вас дети, Сокольцев. Не знаю уж, чем вы их взяли… а впрочем, вру. Знаю. Тем же, чем и меня.
Первой, впрочем, пришла Волохова. Ещё утром, до ректора.
Вошла, оглядела меня — сверху вниз и обратно, тем самым хозяйственным взглядом, — и села на глузмановский табурет.
— Живой.
— Так точно. Против ожиданий, как обычно.
— Я читала журнал зачёта. — Она достала папиросу, покрутила, убрала обратно: лазарет. — Три раза читала, Сокольцев. Пятеро первогодков и тварь второго ранга. Я, когда это читаю, у меня внутри два человека спорят. Один говорит: так не бывает, журнал врёт. Второй…
— А второй?
— А второй вспоминает, как вы у меня восемь минут на матах выстояли, и молчит. — Она наклонилась ближе. Глаза серые, злые, живые. — Теперь слушайте меня. То, что было на секторе, — не сбой и не случайность. Кто-то состряпал сводку, кто-то передвинул зачёт, кто-то поставил вас первыми. Это три разных подписи, я проверяла. Три, понимаете? Такое не делается одним человеком. Это делается… системой.
— Знаю.
— Знает он. — Волохова встала. — Тогда знайте и второе. Пока вы тут отлёживались, я подала прошение о переводе вашего десятка под мою полную опеку. Боевая подготовка, полевые выходы, вся ответственность на мне. Скуратов подписал за час.
— За час? Он же меня…