А под таблицей стоял Гриша. И у Гриши было разбито лицо. Свежее — утреннее.
— Кто?
— Да так. — Он шмыгнул носом. — Двое из «Б». Сказали… — желвак у него заходил, — сказали: «Ясли». Что мы — ясли, детский сад с дедом-нянькой. Что нас на зачёте нянька выгуляла и мы теперь ходим гордые. Я одному объяснил, второй убежал.
Вон оно что. Слава — она такая: половина козыряет, половина скалится, и вторая половина всегда голосистей.
— Построение, — сказал я. — Весь десяток, у флигеля, через десять минут.
Построились. Гриша с разбитой губой, Тюфяк, Софья, Аглая — стояли и смотрели на меня, и по нитям (я теперь держал их всегда, тонко-тонко, на самом дне) шло одно общее: тревога. Думали — распекать буду.
— Значит, так, — сказал я. — До меня дошло, что нас в академии зовут «Ясли». Считается обидным. Разъясняю обстановку. — Я прошёлся вдоль строя. — Ясли — это место, где растят маленьких. Так вот, к вашему сведению: из яслей вырастают все. Вообще все, кто чего-нибудь стоит. Герои, генералы, государи — все до единого начинали в яслях. А кто яслей стыдится, тот, стало быть, так в них и остался, сколько бы саженей в нём ни было. Вопросы?
Молчали. Софья первой сообразила, куда я гну, — уголок рта у неё дрогнул.
— С этого дня на любое «ясли» отвечаем: «Так точно, ясли. Приходите через год — покажем, что выросло». Всё. Кречет, лицо приведи в порядок, у нас смотр в субботу… Да, и последнее.
=======
Я оглядел их — всех четверых, по очереди.
— За зачёт. Я, когда падал, слышал вас до последнего. Вы не побежали. Ни один. Я с ветеранами в поле ходил, которые бежали от меньшего. Так что… — горло, зараза, подвело, пришлось кашлянуть. — Горжусь. Разойдись.
Никто не разошёлся. Стояли. Потом Аглая — Аглая, тишайшая! — вдруг сказала звонко, на весь двор:
— Так точно — ясли!
И заржали. Все, и я тоже. И вот с этого ржача — не с зачёта, не с таблицы — оно, по-моему, и стало настоящим: десяток «Ж», ясли для героев. Знамя из дразнилки. Бывает и так.
В субботу Лукич принёс мне конверт. Плотный, казённый, с печатью канцелярии ректора.
Внутри лежала бумага, от которой я крякнул. «О дозволении десятку "Ж" принимать частные подряды на обследование и зачистку изнаночных швов малого разбора, с уведомлением учебной части и отчислением десятой доли в казну академии». Подпись Мещерского, размашистая.
— Это что ж выходит, — Лукич заглядывал через плечо без всякого стеснения, — вам теперь купцы платить будут? За крысиные-то швы?
— Выходит, так.
— А академии, стало быть, десятина… — Он пожевал губами, прикидывая. — Хитёр старик. И вам заработок, и казне прибыток, и главное — вы при деле и на виду. Кто при деле и на виду, того труднее тихо… — Лукич осёкся и сделал вид, что закашлялся.
— Договаривай.
— Да чего договаривать-то. Сами всё поняли, ваше благородие. На виду оно надёжнее, вот и весь сказ.
=======
— Ва-аше благородие… — Лукич задохнулся от открывшихся горизонтов. — Да у меня ж кум в гильдии! Да у него на складах шов свербит второй год, он вольным охотникам полсотни платил, а те только руками развели! Да я вам таких подрядов…
— Десять процентов, — сказал я.
— Пять, — машинально ответил Лукич и тут же спохватился: — В смысле, что вы, я ж по дружбе!
Первый подряд мы взяли через три дня — тот самый склад Лукичова кума.
Кум оказался гильдейским купцом второй статьи по фамилии Морошкин: борода лопатой, глаза несчастные. Шов у него свербел не на складе даже, а в погребе под складом — маленький, с ладонь, но пакостный: продукты рядом с ним тухли за ночь, приказчики жаловались на сны, а кошки — кошки в погреб не шли ни за какую рыбу.
— Полсотни вольным отдал, — гудел Морошкин, спускаясь с нами по лестнице и держа свечу так, будто она его защитит. — Приехали, покрутились, сказали: мелкий, сам зарастёт. Год прошёл — зарастает он, как же…
Аглая нашла шов за минуту. Постояла над ним, наклонив голову набок, — и вынесла вердикт:
— Он не зарастёт. Его подпитывает водяная жила, тут под фундаментом ключ. Но он простой, без петли. Зашивается за час.
Зашивали по науке, которую мы с Волоховой сколотили из моих Уз и её полевого опыта: Софья вымораживала кромку, Тюфяк давал шву «прижим» камнем, Гриша грел, где скажут, — тонко грел, ювелирно, кто бы видел его месяц назад, — а я держал всех в Строю, и Аглая через этот Строй наводила каждого, как наводчик орудие. Шов стянулся, побледнел и погас.