К Митьке. Стрелка шелохнулась и легла на место. Пусто.
К Алёнке — та спряталась за Варю и следила за штуковиной одним глазом. Пусто.
К Варе. Стрелка качнулась — у меня ёкнуло — и снова легла. Пусто.
— Странно, — сказал Клюев без выражения. — Выброс зафиксирован мощнейший, полгорода приборы засветил. А источника нет.
— Может, приборы врут, — предположил я.
— Приборы не врут, — сказал Клюев и, зевнув, повёл своим компасом в мою сторону. Чистая формальность, для протокола, взрослых-то замерять смысла нет…
Стрелка встала дыбом.
Не качнулась. Не задрожала. Встала вертикально, упёрлась в хрусталь, и хрусталь запел — тонко, противно, на одной ноте, как стакан, по которому возят мокрым пальцем. Потом внутри что-то щёлкнуло, и по хрусталю побежала трещина.
Клюев смотрел на прибор. Потом на меня. Потом опять на прибор. Скуку с его лица смыло начисто, и под ней обнаружился обычный молодой парень, который очень хочет оказаться где-нибудь в другом месте.
— Этого не может быть, — сообщил он мне доверительно.
— Согласен, — сказал я. — Давайте разойдёмся и забудем.
— Вам… — Он сглотнул и полез во второй футляр, побольше. — Вам сорок пять лет. Взрослое пробуждение. Такого не было… не было…
— Тысячу лет, — тихо сказала Варя за моей спиной.
— Именно! — Клюев выдернул из футляра предмет и уронил, поймал у самой земли. Кованый обруч, тускло-серый, шириной в ладонь, с клеймом Приказа. Даже на вид тяжёлый и на редкость поганый. — По уложению… статья сорок первая… неучтённый одарённый до выяснения… обязан быть ограничен в даре посредством подавляющего браслета…
Нижние чины за его спиной сняли карабины с плеча. Пока просто в руки. Пока.
— Не сметь! — Варя рванулась вперёд, и я едва успел поймать её за локоть. — Вы что, не понимаете?! Браслет глушит дар в тело! Подростки выдерживают, у них канал гибкий! Ему сорок пять! Дар только проснулся, он нестабильный! Наденете браслет — к вечеру он сгорит изнутри! Вы его убьёте!
Клюев переступил с ноги на ногу. По лицу было видно: он и сам это знает. И знает, что я знаю. И что в уложении про сорокапятилетних не написано ни строчки, потому что тысячу лет было не нужно.
За его спиной сопели нижние чины. За моей — стояли трое детей, которых я знал одну ночь и которых, выходит, уже никому не собирался отдавать.
— Порядок один для всех, — сказал Клюев и шагнул ко мне с браслетом наперевес.
Печка у меня под рёбрами открыла один глаз.
Глава 2. Уложение против бати
Клюев шёл на меня с браслетом наперевес и глаз не поднимал. Правильно делал. Я бы на его месте тоже не поднимал.
— Статья сорок первая, говорите, — сказал я. — А дальше?
Он сбился с шага.
— Что — дальше?
— Дальше-то читайте. Вы её на чин сдавали, статью эту. Наизусть. Примечание второе, ну?
Судя по лицу, учил он её одну ночь, аккурат перед экзаменом, и с того дня в уложение не заглядывал. А я вот заглянул. Полчаса назад, пока дети таскали из дома уцелевшее барахло. У покойного Сокольцева на полке стояла толстенная книжища «Уложение о даре» — между лечебником и святцами, вся в закладках. Военный человек без устава жить не умеет. Даже в отставке. Даже, как выяснилось, после смерти.
— Примечание… — Клюев наморщил лоб. Честно наморщил, старательно.
Я процитировал сам:
— «Ограничение дара не применяется, буде оно создаёт прямую угрозу жизни неучтённого, до освидетельствования лекарем Приказа». Лекарь у вас где? В бричке? Нет у вас лекаря. Значит, едем к лекарю. Все вместе, культурно, железо убираем. И побыстрее, а то я нервничать начну. Мне нельзя — сами видели, что от меня с приборами делается.
Приборы тут были ни при чём, врал я безбожно. Печка под рёбрами спала и на казённые железки ей было плевать. Но Клюев-то этого знать не мог.
Он посмотрел на браслет. Потом на своего помощника — тот держал треснувший детектор на вытянутых руках и явно мечтал его кому-нибудь передать. Потом на Варю. Варя смотрела так, что я бы на месте пристава оформил себе отпуск.
— Под подписку, — выдохнул Клюев. — Явка в Приказ, завтра к девяти.
— К восьми. Раньше начнём — раньше вы от меня избавитесь.
Вот тут он впервые за утро глянул мне в глаза. С надеждой.
Губернский Приказ по делам одарённых сидел в бывшем купеческом особняке. Снаружи — колонны и лепнина, внутри — столов двадцать, и за каждым по человеку, который моего вопроса решать не хотел ни за какие деньги.