Свёрток был лёгкий. Внутри — тетрадь. Обычная, в клеёнчатой обложке, углы стёрты. Аннушкин почерк я узнал бы из тысячи — круглый, старательный, с наклоном влево: она была левша и всю жизнь этого стеснялась.
Я открыл наугад, посередине.
«…опять снилось серое место. Матвею не говорю — засмеёт или, хуже, встревожится. В сером кто-то есть, я его не вижу, но он там. Он не злой. Он — как часовой, который очень давно стоит на посту и очень устал. Сегодня он в первый раз повернулся в мою сторону. Я испугалась и проснулась. Если это то, о чём бабушка рассказывала, то оно передаётся через кровь и просыпается через поколение. Значит, не я. Значит — Матвей, если его разбудят, или кто-то из детей. Господи, только не дети…»
Я стоял с тетрадью в руках, и в ушах у меня шумело.
Серое место. Часовой, который устал. Через кровь, через поколение.
Аннушка знала. Моя Аннушка — которая штопала мне кители и ругала за табак, которая в жизни ни словом не обмолвилась ни про какое серое, — она видела ту же мглу. И того же. И бабушка её что-то рассказывала — её бабушка, стало быть, тоже…
Выходит, не меня одного тут разбудили. Выходит, это тянется через Аннушкин род — а дети мои, все трое, этой крови наполовину.
— Пап? — Варя смотрела встревоженно. — Что там?
— Мамины записи. — Я завернул тетрадь и убрал во внутренний карман — туда, где уже лежали пуговица и жетон. Тесно становилось в кармане. — Прочту — расскажу. Не всё сразу, дочка. Грузим вещи.
Паром на остров уходил в четыре. Мы стояли на пристани всей оравой: чемоданы, узлы, Алёнкина герань в горшке, замотанная в платок, как больной зуб. Варя куталась в шинель — мою, старую, — и с непривычки вздрагивала от каждого гудка. Волохова считала места и командовала погрузкой так, что грузчики строились.
На пароме Митька разыскал меня на корме. Встал рядом, помолчал по-нашему, по-сокольцевски, потом спросил:
— Бать. А я?
— Что — ты?
— Ну… Варька вон — молнии. Ты — вообще непонятно что, но громкое. А я? У меня тоже будет?
Я посмотрел на него. Двенадцать лет. Уши торчат, фингал сошёл, глаза — Аннушкины, серые. Он спрашивал спокойно, без зависти, — по-хозяйски спрашивал, как спрашивают про наследство: что мне с этого причитается и когда вступать.
— Не знаю, — сказал я честно. — Может, будет. Может, нет. Скажу тебе одно: этой ночью, пока Варьку ломало, кто в доме командовал? Ты. Телеграмму — ты. Алёнку удержал — ты. Лекаря не позвал, сообразил — ты. Это, брат, тоже дар, и пореже молний встречается. Молниям твою сестру теперь научат за год. А тому, что ты этой ночью делал, некоторых по двадцать лет учат — и без толку.
Митька засопел и стал смотреть на воду. Уши у него горели. Доволен был — страсть.
— Но молнии — это всё равно лучше, — сказал он наконец, честности ради.
— Спорить не буду, — вздохнул я. — Эффектнее — это точно.
=======
На острове нас ждали. Прямо у пристани, у сходней — весь мой десяток, все четверо, в парадном, выстроились в шеренгу. Гриша при виде Вари незаметно поправил воротник и стал на полголовы выше.
— Это ещё что за почётный караул? — спросил я.
— Встречаем пополнение! — гаркнул Гриша. — Ясли принимают новеньких!
Алёнка, увидев его, немедленно сообщила:
— А у меня герань. А вы правда из огня стреляете? А покажете?
— Кадет Кречет, — сказал я, — покажет. На полигоне. По расписанию.
И мы пошли вверх, к академии, — все вместе, гурьбой, с узлами и геранью, и я на минуту, на одну короткую минуту, позволил себе поверить, что всё наладилось. Что дальше — устроим Варю, разберу тетрадь, потихоньку, по листику…
У ворот академии стоял экипаж.
Не казённая коляска — экипаж: чёрный, лаковый, четвёркой, с гербом на дверце. Герб я знал. Его пол-империи знало: серебряный кречет на лазурном поле.
=======
Ланские.
У экипажа, спиной к нам, стоял человек в дорожном плаще — высокий, седой, прямой, как палаш. Он обернулся на наши шаги. Посмотрел — не на меня. Сквозь меня. Так смотрят люди, которым докладывали, и докладывали подробно.
— Сокольцев Матвей Петрович, — сказал он. Не спросил — сверился. — Князь Ланской. Нам с вами надо поговорить о моём сыне. И о том, — он сделал паузу и перевёл взгляд на Варю, на детей, на всю мою орду с узлами, — что вы такое.
Глава 12. Князь
Разговаривали мы в ректорском кабинете. Мещерский уступил его без звука — сам вышел, прикрыл дверь, и по тому, как он её прикрывал, я понял: подслушивать не будет даже он. Вот что такое настоящий вес в империи: не когда тебе кланяются, а когда ректоры выходят из собственных кабинетов.