— И что вы ответили?
— Что сын пишет мне только про фехтование. — Князь обернулся. — Я солгал, Сокольцев. Человеку, которому не лгут. Хотите знать почему?
— Хочу.
— Потому что мой род стоит у трона восемьсот лет. И в наших семейных хрониках — не в тех, что в библиотеках, в наших — есть запись о Знаменосце. О настоящем, не житийном. И запись эта заканчивается словами, которые я вам процитирую дословно, а вы уж делайте с ними что хотите. — Он выпрямился, и голос его стал другим: так читают присягу. — «Когда нити вернутся в мир, роду нашему помнить: не мы его судьи. Мы его щит, покуда он поднимает знамя, и его меч, ежели он знамя уронит».
В кабинете стало тихо. Только часы ректорские шли — тяжело, с оттяжкой, как сапёрная лопата в глину. Я успел досчитать до семи.
— Щит, — сказал я. — И меч. Удобная формулировка. На все случаи.
— Предки были практичные люди. — Князь взял с кресла плащ. — Я не жду от вас ни клятв, ни объяснений. Я приехал посмотреть. Я посмотрел. — Он пошёл к двери, у самого порога остановился. — Сына, если переведётся, не выделять и не беречь. Гонять, как остальных. Впрочем… — он усмехнулся своей скрипучей усмешкой, — вы ведь и так иначе не умеете. Честь имею, господин капитан.
И вышел. А я остался стоять посреди чужого кабинета, и в голове у меня было одно: восемьсот лет. Восемьсот лет целый род — с гвардией, с землями, с весом при дворе — ждёт, помнит и передаёт по наследству инструкцию. На меня.
Щит — покуда поднимаю. Меч — ежели уроню.
Весело живём, Матвей Петрович.
Из кабинета я вышел — а в приёмной, на жёстком канцелярском стуле, сидел Ланской-младший. Всеволод. Прямой, бледный, в парадном. Ждал, значит, пока отец с мужиком наговорится.
Увидел меня — встал. Не вскочил, встал, с достоинством, но встал же.
— Господин Сокольцев. Отец… он вам сказал? Про моё прошение?
— Сказал.
— И что вы ответили?
Я посмотрел на него. Восемнадцать лет. Четвёртая грань, первый клинок, тридцать лет дороги, вымощенной папенькой, — и глаза, в которых первый раз в жизни живёт неуверенность. Она ему шла, между прочим. С неуверенности человек и начинается.
— Ответил, что мне вы не нужны, — сказал я.
Он выпрямился так, что хрустнуло. Умеет держать удар, это у них семейное.
— Понял. Разрешите иди…
— Не дослушал, кадет. Мне не нужен князь Ланской. Первый клинок мне тоже не нужен — у меня не фехтовальный зал. А вот шестой в строй мне нужен, и место пока не занято. Так что если однажды у моего флигеля построится в пять утра кадет Всеволов — просто Всеволод, без кречета на дверце, — я погляжу, на что он годен. Предупреждаю честно: Волохова из вас душу вынет, приютский будет смеяться над вашим выговором, а семилетняя девица заставит таскать герань. Дезертирство с этих позиций не прощается.
Он молчал секунды три. Потом сказал — тихо и совершенно не по-парадному:
— В пять утра. Я понял. Спасибо.
И пошёл к выходу быстрым шагом, почти бегом, как мальчишка. Ну — а кто он есть-то, если по правде.
Варю зачислили через три дня — Волохова провела бумаги так, что канцелярия только крякнула. Десяток «Ж» получил шестого бойца, а я — новую головную боль, потому что одно дело командовать чужими детьми и совсем другое — когда в строю собственная дочь.
Первое же занятие это показало.
Малый полигон, вечер, отработка «зонтика» — это когда Тюфяк кроет всех куполом, а остальные бьют из-под купола по мишеням. Варины молнии для такой работы годились идеально — если бы Варя не боялась их до звона в нитях.
— Не могу. — Она стояла белая, руки по швам, пальцы в кулаках. — Пап… господин наставник. Не могу. Я как вспомню тот таз… а если в кого?..
— В меня, — сказал Гриша.
Все обернулись. Гриша вышел из строя, встал в двадцати шагах напротив Вари и развёл руки в стороны.
— Бей в меня. Я огневик, у меня к жару природная стойкость плюс наведённая, нам жечь друг друга на парах положено, спроси хоть у наставника. Молния — это что? Та же горячка, только быстрая. Ну! Чего ты? Я даже увернуться успею, я быстрый.
— Кречет, в строй, — сказал я. А по нити послал другое: стой где стоишь, умница.