— А, Сокольцев. — Скуратов постучал пальцем по столу, где лежало прошение о переводе. — Очень кстати. Вот тут ваш… протеже подал бумагу. Так я разъясняю: перевод кадета из десятка в десяток посреди семестра возможен лишь с согласия попечителя рода. Каковое согласие, — он развёл ручками, и было видно, какое удовольствие доставляет ему этот развод, — испросить у его сиятельства мы, конечно, можем. Фельдъегерская почта, столица, обратный ход… Месяца полтора, я полагаю. К тому времени и семестр кончится, и вопрос, так сказать, отпадёт сам собою…
— Не отпадёт, — сказал Всеволод.
— Что-с?
— Не отпадёт, господин проректор. Согласие попечителя имеется. Письменное.
И достал из-за обшлага конверт.
Я этот конверт узнал раньше, чем увидел печать. По бумаге узнал — той самой, плотной, чуть желтоватой, на которой мне когда-то писали вызов на дуэль писарским почерком. У родов и бумага родовая. А на сургуче, когда Скуратов дрожащими от негодования пальцами повернул конверт, сидел кречет. Серебряный кречет на лазурном поле — его тут знал каждый, включая чернильницу.
— Отец передал мне его перед отъездом, — сказал Всеволод ровно. — Сказал: «Решишь — вскроешь. Не решишь — сожжёшь и никогда не пожалеешь вслух». Я решил.
Скуратов читал долго. Гораздо дольше, чем там могло быть написано, — я так понимаю, перечитывал в надежде, что буквы передумают. Буквы не передумали. Он положил лист, снял очки, протёр, надел. Ничего не изменилось: согласие лежало на столе, и подпись под ним весила больше, чем весь его кабинет вместе с ним самим.
— Что ж, — выдавил он. — Раз его сиятельство… Разумеется. Оформим.
— Сегодня, — сказала Волохова.
— Помилуйте, регистрация, журналы…
— Сегодня, господин проректор. Турнирные списки закрываются в четверг, и если кадет моего десятка не попадёт в заявку из-за канцелярской неспешности, я подам рапорт. С перечислением причин неспешности. Поимённым.
Скуратов посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на конверт с кречетом — и как-то весь осел, будто из него выпустили половину воздуха. Прежде у него против нас была вся бумажная империя. Теперь поверх его бумаг легла одна чужая — и потяжелее.
— Сегодня, — согласился он.
В коридоре Волохова придержала шаг:
— «Турнирные списки», Сокольцев. Вы ведь ещё не знаете про турнир.
— Догадываюсь, что узнаю что-то плохое.
— Узнаете к вечеру, приказ уже подписан. — Она глянула на Всеволода, шедшего чуть позади, и понизила голос: — А пока запомните день. Не каждый день Скуратова бьют его же оружием. Красивый был удар, жаль, в фехтовальный журнал не внесёшь.
Вечером к флигелю явилась делегация. Семейная.
Варя — с пирогом, «новенького же надо покормить, у вас тут кормят, наверное, ужасно» (кормили нас нормально, но спорить с пирогом я не стал). Митька — просто так, поглазеть на живого Ланского: во дворе гимназии за такое знакомство давали, по его словам, «неделю уважения». И Алёнка — с горшком.
С тем самым. С геранью.
Она прошествовала через весь флигель — мимо Гриши, мимо Тюфяка, торжественно, как несут полковое знамя, — и водрузила горшок на подоконник возле койки Всеволода.
— Это герань, — объявила она. — Она будет тут жить. Ты будешь её поливать. Два раза в неделю, по чуть-чуть, а то зальёшь. Это испытательный срок.
Всеволод посмотрел на горшок. На Алёнку. Снова на горшок. Человек явно искал в своём воспитании подходящий протокол и не находил: гувернёры рода Ланских испытательный срок при герани не проходили.
— А… каковы условия испытания? — спросил он наконец совершенно серьёзно.
— Если она у тебя не засохнет — ты хороший. Если засохнет… — Алёнка задумалась, подбирая меру наказания пострашнее. — Если засохнет, я скажу папе.
— Понял. — Он кивнул. Совершенно, повторяю, серьёзно, я даже засомневался, умеет ли он иначе. — Разрешите уточнить: у Кречета и Мохова герани нет. Это следует понимать так, что они испытание уже прошли?
Алёнка посмотрела на него с уважением.
— Быстро соображаешь, — сказала она. — Прошли. Гриша поливал мою целый месяц, когда я болела. Ты пока не Гриша.
— Так точно. Пока не Гриша.
И тут Гриша, который весь вечер сидел в углу с видом «меня тут нет», не выдержал — фыркнул. Со всей мочи, в кулак, но фыркнул же. И Тюфяк загудел. И Митька заржал в голос, и Варя за ним, и даже Софья, зашедшая на пирог, издала носом звук, отдалённо роднящий её с людьми.