А по нитям у меня прошло короткое, тёплое, общее — как искра по сухой соломе. Шесть нитей. Впервые — шесть, и ни одна не фальшивила.
Не строй ещё. Но уже и не чужие люди в одном флигеле. Где-то посередине. Для первого дня — годится с запасом.
Приказ вывесили после ужина, и возле доски в главном холле было не протолкнуться.
«О проведении Осеннего турнира академии». Дальше по пунктам: сроки — три недели; этапы — командный лабиринт, полевые дисциплины, личные круги; к участию — все десятки; присутствие делегаций родов — дозволяется; ставки тотализатора — запрещаются (тут кто-то в толпе хрюкнул, и я знал, кто именно, — запрет Лукичу был как раз по ведомству «дозволяется»).
Обычный приказ. Праздничный даже.
А внизу, отдельным листом, под отдельной печатью, висело приложение. И вот его толпа обходила глазами — не понимала. Зато понял я, с первой строки, по одному только грифу: «По представлению канцелярии Его Императорского Величества».
«Вопрос о применении к одарённому Сокольцеву М. П. особого режима содержания и обучения передать на рассмотрение Опекунского совета. Рассмотрение приурочить к итогам Осеннего турнира, каковые итоги считать существенным обстоятельством дела».
Существенным обстоятельством. Ишь как завернули — ни угрозы, ни срока, ни цифры. Бумага-туман: издали облако, вблизи сыро и ничего не видно.
Волохова стояла у доски. Ждала меня — я понял по тому, что она не читала: она уже всё прочла.
— Переведу с канцелярского, — сказала она негромко, когда я дочитал. — Совет собирался вас забирать ещё месяц назад — на закрытый полигон, под опеку канцелярии. «Спецрежим». Ректор блокировал: нет оснований, кадет как кадет, учится, норм не нарушает. Тогда они создали основание. Турнир. Теперь всё просто: войдёт ваш десяток в пятёрку лучших — вы «успешно интегрированы», забирать вас нет причин, Совет утрётся. Не войдёт…
— Не войдёт — я «не справляюсь с обучением в общем порядке», и меня надо содержать в порядке особом, — закончил я. — Для моего же блага, разумеется.
— Разумеется. — Она смотрела на приложение, и желваки у неё ходили. — Знаете, что мне тут не нравится больше всего? Скорость. Совет — двадцать стариков, они полгода решают, какого цвета быть парадным кантам, я это проходила. А здесь представление канцелярии, виза, приказ — неделя. Заочно, заметьте. Кто-то очень влиятельный крутит ручку, Сокольцев, и я не вижу кто.
Я смотрел на печать и думал про человека без имени. Который — князь же рассказывал — расспрашивал его про Пятую академию. Про сектора расспрашивал, про швы. Осторожненько так.
— Пятёрка лучших из семи десятков, — сказал я. — Мы сейчас четвёртые. Задача-то, выходит, смешная… была бы смешная. Если б сетку рисовали не те же руки, что и эту бумагу.
— Вот именно. — Волохова отвернулась от доски. — Идите спать, кадет-наставник. С завтрашнего дня я вас начну готовить так, что моё «раньше» вспомните как курорт… Да. Последнее.
Она уже сделала шаг — и обернулась:
— Ваш новенький. Ланской. Я запросила его учебное дело, положено — он теперь мой. Так вот, там свежая запись, вчерашняя: «Отчислен из десятка "А" по представлению десятка». Понимаете, нет? Не сам ушёл. Вычеркнули. Свои же. Ночью, до всякого прошения. Кто-то очень хотел, чтобы мальчик пришёл к вам не мостом, а вплавь. Чтоб обратной дороги — никакой.
Она ушла. А я остался у доски.
Стоял, перечитывал казённые строчки и загибал пальцы. Три недели до турнира — раз. Шесть кадетов, из которых двое не разговаривают, а один, прости господи, влюбился, — два. Тетрадь Аглаина, которую никому нельзя показывать. Сетка, которую рисуют чужие руки. Пальцы, короче, кончились раньше неприятностей — обычное, в общем-то, для меня соотношение.
А за всем этим — человек, которого не видно. Совет он двигает за неделю. Наследников из списков вычёркивает за ночь. И чего ему надо от отставного капитана с тремя детьми и геранью — вот вопрос, на который у меня не было даже плохого ответа. Пока не было.
— Ну что, — сказал я печке. — Повоюем?
Печка смолчала. Но развернулась под рёбрами — обстоятельно, всем корпусом, по-хозяйски.
Повоюем, стало быть. Куда ж мы денемся.
Глава 14. Курс молодого бойца
Волохова слово сдержала. Про курорт — помните? Вот.
В понедельник она приняла нас в пять тридцать на малом полигоне, оглядела шестерых, зевающих в кулак, и сказала одну фразу, от которой у Гриши сползла с лица вся заспанность:
— Турнирную программу отставить. Готовлю вас, как готовила бы полевой расчёт. Кому не нравится — вон калитка, за ней спокойная жизнь и последняя строка в таблице.