К полудню я обошёл пятерых. Схема у всех была одна: чиновник слушает, бледнеет, говорит «минуточку» — и уносит мою папку куда-то наверх. Возвращается папка потолстевшей. Чиновник — постаревшим.
Загвоздка была дурацкая до смешного. По уложению всякого новопробуждённого положено учесть, обучить и поставить на довольствие. Хорошо. Только всякий новопробуждённый в этом мире — подросток, и все бумаги под это заточены. Бланки, нормы, анкеты. В графе «попечитель» мне предлагалось вписать родителей.
— Пишите «сирота», — сказал я шестому. — Круглый. Сорока пяти лет от роду, обоих родителей схоронил ещё при прошлом государе.
Шестой не засмеялся. Шестой послал за начальством.
Начальство пришло после обеда. Статский советник Пузырёв: бакенбарды, живот, и во взгляде — два года до пенсии. Такие взгляды я знал по интендантской службе. Человек с таким взглядом не хочет ничего. Вообще ничего, кроме тишины.
Он сел напротив, сложил руки на животе.
— Случай ваш, Сокольцев, беспрецедентный.
— Да прецедентный. Один был. Тысячу лет назад.
Пузырёв поморщился — будто я ему в кабинете выругался.
— Сказки это, милостивый государь. Сказки. Так или иначе: до указаний из столицы сидите здесь, под надзором. Вопрос с вашим… — слово «обучением» он выговорил как диагноз, — обучением будет решаться долго. Месяцами. Канцелярия, запросы…
— Годится, — говорю. — Тогда оформляйте содержание по надзору. Статья шестьдесят третья: квартирные, кормовые, на меня и троих иждивенцев. Я под надзором Приказа? Под надзором. Вот Приказ меня и содержит, так у вас же и написано.
Бакенбарды дрогнули. Обе.
— Позвольте. Шестьдесят третья писана для задержанных…
— А я кто? Подписка о невыезде — вон, в папке лежит, свеженькая. Задержанный одарённый и есть. Так что либо отпускайте, либо содержите. Либо, — я подался вперёд, — решайте вопрос с академией быстро, и я перестану портить вам отчётность. Выбирайте, мне любой вариант нравится.
Он молчал долго. Что-то в нём боролось — и я даже знал, что с чем: с одной стороны, прецедентов нет, с другой стороны, вот он я, сижу у него в кабинете, и я хуже любого прецедента.
— Где служили? — спросил он наконец.
— Пограничная стража. Двадцать лет.
— Оно и видно. — Пузырёв вздохнул и потянулся за пером. — Пограничники… Вы же и на том свете с интендантов довольствие стрясёте.
— Уже, — сказал я. — Стрясаю вот. Прямо сейчас.
Перо скрипнуло. Победа была маленькая, рублей на двадцать в месяц, но дыру в семейном бюджете она затыкала. А большего мне сегодня и не требовалось.
В коридоре меня поймали за рукав.
Старичок. Маленький, сухонький, мундир вытертый до блеска и без единого знака различия, пальцы в чернилах — по самые костяшки, похоже, годами. Такие заводятся в архивах и живут там дольше самих архивов.
— Господин Сокольцев? — Он оглянулся. Раз, другой. — Христом-богом… руку покажите.
— Гадаете, что ли?
— Архивариус я. Сорок лет при бумагах.
И ухватил мою ладонь. Цепко так, неожиданно для его комплекции. Повернул к свету, всмотрелся. Смотреть там было не на что — ладонь как ладонь, мозоли, шрам от осколка семнадцатого года. Но старичок глядел, как в письмо.
— Жжение под рёбрами, — забормотал он. — Так?.. По ночам — серое место снится. И огонь слушается, хотя дар-то у вас не огненный, нет, не огненный…
Я аккуратно забрал руку. Спина у меня почему-то похолодела — про серое место я старичку не рассказывал. Я про него вообще никому не рассказывал.
— А дальше что будет, дед?
— А дальше… — глазки у него заслезились. — Как тысячу лет назад, вот что. Всё — как тогда. Я же читал, в старых описях, их никто не открывает, а я читал… Он ведь тоже взрослый был. Тоже служилый. Вдовец тоже, и тоже…
— Аристарх Иваныч! — гаркнули из глубины коридора. — Опять посетителей пугаете?!
Старичка как ветром сдуло. Только успел сунуть мне что-то в ладонь — маленькое, твёрдое — и зашаркал прочь, втянув голову, ни дать ни взять школьник, застуканный у чужого варенья.
Я разжал пальцы.
Пуговица. Медная, старая, стёртая почти в блин. На ней выдавлено: знамя на древке, а вокруг древка — нити. Сплетённые, вроде косы.
В приметы я не верю. Но пуговицу убрал во внутренний карман, к документам. Так, на всякий случай. Пуговицы от незнакомых архивных дедов, знаете ли, на дороге не валяются.
Дома — точнее, в той половине дома, что уцелела, — пахло щами и жжёной доской. Варя командовала переездом. Узлы, корзины, посуда в стружке; Митька таскал, Алёнка помогала — то есть сидела на самом большом узле и стерегла, чтоб не убежал.