Аглая пришла через три минуты — в шинели поверх ночного, очки насажены криво, зато глаза уже рабочие. Я показал. Она пошла вдоль полок медленно, наклонив голову, как птица над бороздой. У дальнего стеллажа остановилась. Постояла. Сняла очки, зачем-то протёрла, надела.
— Тут след, — сказала она тихо.
— Ноги? Руки?
— Дара. — Чьего дара? — не понял я. — Тут же никого…
— В том и дело! — Она повернулась. Белая, как в первый вечер во флигеле. — Понимаете… у каждого одарённого канал светится. У кого ярче, у кого еле-еле. Я это вижу всегда, ну вот как вы цвет глаз видите, хотите или нет. А тут прошёл человек, у которого вместо света…
— Ну?
— Дыра у него. Выгоревшая.
— Это как?
— Дом после пожара видели? Рама стоит. А стекла нет, и внутри черно. Вот так. Он одарённый… был одарённый. Канал на месте, контур на месте — а внутри дотла.
— Погасший дар, что ли? Глузман рассказывал, бывает такое. Выгорание.
— Бывает, да. Только выгоревшие потом обычные становятся, Матвей Петрович. Пустые. Как все люди, ну. А этот…
— Договаривай.
— А этот не как все. — Она обхватила себя за локти. — У него дыра… форму держит, что ли. Не знаю, как объяснить. Он свою пустоту носит. Пользуется ею! И самое плохое знаете что? Что я теперь понимаю, почему раньше его не замечала. Пустоту же не видно. Я всю жизнь свет ищу. А тут искать нечего.
Фонарь шипел. Пахло кислятиной и мокрой пенькой. Всеволод торчал у двери — часовым встал, между прочим, сам, без приказа. Растёт парень.
— Так. Ярцева. Заводи тетрадку. Отдельную, не ту.
— И что туда?
— Всё. Как след выглядит, где стоял, куда пошёл. Рисуй, датируй. Считай — первая карточка.
— Первая?.. — очки блеснули. — Думаете, будут ещё?
А что я думал. Про мельницу я думал — которую, к слову, который год чинить некому. Про сектора, где реагентов втрое. Про накладные с уважением.
— Будут. Такие по одному разу не ходят. Такие ходят, — я бросил верёвку на полку, — пока их кто-нибудь не встретит.
Глава 15. Мельница свояка
Морошкин явился в субботу с утра — при полном параде, с тростью и с таким выражением лица, будто пришёл не подряд предлагать, а сватать.
— Матвей Петрович, благодетель. Дело есть.
— Дела у меня свои, Викентий Саввич. Излагайте ваше.
— Свояк у меня, — начал он издалека, усаживаясь. — Мельник. Мельница у него на Гнилом ручье, за косой. Хорошая мельница, доходная… была. Года три как мука горчить стала. Не вся — партиями. То нормальная, то горчит. Мельника уже и бить пробовали…
— Кто пробовал?
— Покупатели, кто ж ещё. Народ у нас простой: мука горькая — значит, мельник химичит. А он не химичит, я его сорок лет знаю, он гривенник лишний с покойника не возьмёт… — Морошкин понизил голос. — А по осени работник ихний видел, как над запрудой… светилось. Синеньким. Мельник — молчок: скажешь — запечатают мельницу казённой печатью до разбирательства, а разбирательство у нас года по полтора ходит. Разоренье.
— А я тут при чём?
— Так это, — Морошкин заёрзал. — Вы ж давеча амбары мне глядели. И ничего, живой. Может, и мельницу глянете? Не задаром, боже упаси! Свояк — человек с понятием.
Я почесал бровь. Подряды нам ректор дозволил, деньги семье не лишние, а «светилось синеньким» над запрудой — это, по всему выходило, наша прямая специальность.
— С понятием — это сколько?
— Тридцать рублей! — выпалил Морошкин и зажмурился от собственной щедрости.
— Полсотни. Нас семеро, работа полевая, у воды, по холоду. И харчи ваши.
— Сорок! И харчи, и подвода туда-обратно!
— Сорок два, — сказал я. — Чтоб на семерых делилось.
Морошкин поморгал, посчитал в уме — считал он быстро, надо отдать должное, — и протянул руку:
— Учёный вы человек, Матвей Петрович. По рукам.
Выехали в воскресенье, всем десятком плюс я. Волохова отпустила без разговоров — «полевой выход, оформлю как занятие», — только велела взять ракетницу и доложиться по возвращении.
Подвода Морошкина оказалась одна на семерых, так что ехали вперемешку с пустыми ларями, и дорога вышла… содержательная.
Сначала Гриша поспорил с Софьей, сколько мельник намелет с пуда. Проспорил, понятно. Потом Тюфяк, глядя на пролетающие камыши, рассказал, что в этих самых камышах, по рассказам ихнего приказчика, лет двадцать назад утоп ревизор — «сам утоп или помогли, батя говорил, наука умалчивает». Потом Всеволода укачало. Вот честное слово: человек фамильной техникой перехватывает арбалетный болт, а на подводе по колдобинам — зелёный, как Софьин лёд.