Врал. До неё, конечно. Четвёртая грань за два месяца — это уже не «аномалия», это галоп. И радости в этом галопе было мало: каждый скачок я оплачивал кровью, а кто предъявит счёт в конце — про то думать не хотелось. Глузману, опять же, придётся сдаваться. Он меня за такие фокусы обещал перевести на казённый кисель. Пожизненно.
Дед Игнат к вечеру напёк нам лепёшек из «правильной» муки — доказать, что может. Мог, дед. Лепёшки улетели, как турнирные ставки у Лукича.
Глузману я сдался в понедельник с утра. Сам пришёл — знал, что если не приду, он узнает от Аглаи, и тогда к киселю добавится клизма. Из принципа.
Он померил, помолчал, померил ещё раз. Пластина в его руках показывала то, что показывала.
— Четвёртая, — сказал он наконец. — За два месяца — четвёртая. Вы понимаете, что люди к четвёртой идут лет по десять?
— Понимаю. Я тороплюсь.
— Он торопится… — Глузман снял пенсне и посмотрел на меня голыми, усталыми глазами. Без пенсне он был старше лет на десять и злее не был вовсе. — Сокольцев. Я вам скажу одну вещь, только вы её не для спора послушайте, а просто послушайте. Канал — он как жила рудная: сколько ни расширяй, порода вокруг остаётся породой. У всех. А у вас порода… подаётся. Русло растёт под поток, понимаете? Я такого не видел никогда, и в литературе этого нет. И когда я чего-то не вижу в литературе, я, старый дурак, пугаюсь. Потому что не бывает бесплатного, ясно вам? Где-то это всё записывается. И однажды предъявится — разом.
— Знаю, Наум Маркович.
— Знает он… — Пенсне вернулось на нос. — Кисель. Две недели. И спать по восемь часов, я проверю. Всё, идите, у меня от вас давление.
Про кисель он, кстати, не шутил. Проверял. Лично приходил и проверял, представьте себе.
Деньги делили в понедельник, во флигеле, торжественно.
С некоторых пор — после одного случая, когда я в уме поделил двадцать на двадцать четыре и получил, стыдно сказать, «по рублю», — казначеем десятка была назначена Софья. Она завела тетрадь, расчертила и теперь считала вслух, с выражением, как приговор оглашала:
— Получено от Морошкина: сорок два рубля ассигнациями. Пересчитано дважды. — Пауза. Взгляд поверх тетради: все ли прониклись. — Расход: подвода не в счёт, харчи не в счёт — по уговору. Итого к разделу: сорок два. Делим на семерых: шесть десятков… то есть по шести рублей на душу. Семью шесть — сорок два. Сходится.
— Сходится! — восхитился Гриша. — Первый раз в жизни у меня деньги сходятся.
— Это потому, Кречет, что раньше ты их считал после трактира, а я считаю до.
Шесть рублей — деньги настоящие. Гриша свои немедленно захотел прогулять, был перехвачен Софьей и записан «во вклад» под честное слово. Тюфяк отправил половину отцу — сам, никто не заставлял. Всеволод от доли отказался было — «я две трети работы простоял в оцеплении» — и был осмеян хором: строй работал? Строй. Доля — строевая. Бери, барич, не позорься.
А я свои шесть понёс домой, и там они легли в жестянку из-под чая, где у нас копилось на Варино зимнее пальто. С подрядов Морошкина там уже лежало порядочно — я прикинул: ещё пара таких мельниц, и пальто выйдет с муфтой.
Вот тут-то, у жестянки, меня Митька и подловил.
— Бать. — Он потоптался. Уши горели — верный знак, что сейчас будет либо признание, либо просьба, либо и то и другое. — Ты только не ругайся сразу, ладно? Ты сначала посмотри.
— Начало хорошее. Что смотреть и где?
— Под академией. Ну… в галереях.
Галереи под академией — это подвалы старого форта, на котором её строили. Часть под склады, часть заколочена, и в заколоченную часть, разумеется, лазает всякая гимназическая мелочь, потому что заколочено — это ж приглашение.
— Мы туда с Санькой лазали, — торопливо рассказывал Митька по дороге. — Там ход есть, из-за прачечной. Там пусто, крысы одни. А потом коридор такой, вниз. А в конце — дверь. Батя, она гудит.
— Как гудит?
— Ну… как улей. Только ниже. Приложишь ладонь — а она тёплая. Камень кругом ледяной, а дверь тёплая. И гудит.
Ход из-за прачечной я осмотрел. Вниз не полез — во-первых, узко там для моих плеч, во-вторых… во-вторых, мне хватило постоять у лаза. Печка под рёбрами не заворочалась даже — она встала. Как пёс делает стойку. Оттуда, из темноты, из глубины, тянуло — не сквозняком. Гулом. Тонким, на самом краю, ниже слуха. И гул этот был мне… не скажу «знаком». Родня он мне был, вот что самое поганое.
— Так, Дмитрий. — Я присел, чтобы глаза в глаза. — Слушай приказ. Туда — не лазать. Ни тебе, ни Саньке, никому. Это не крысы и не клад, это хуже. Понял?