— Ну? — Варя вытерла руки о передник. И встала, как ротный перед докладом. Семнадцать лет девке, а взгляд такой, что докладывать хочется по форме.
— Переезжаем в губернский город. Квартира казённая, довольствие выбил. Митьке — школа приличная, а не наша.
Из-под узла донёсся стон глубокого горя.
— Тебе — курсы. Какие сама выберешь.
— А тебе что? — спросила Варя.
— А мне — ждать, что столица решит.
Она села на лавку. Помолчала, ковыряя заусенец.
— Пап. Соседки шептались утром. Я слышала. Говорят, взрослых с даром в старину не учили. Их… ну. От греха. Говорят, дар в возрасте — это уже не человек, а сосуд. Что в него с изнанки кто-то вселяется.
Молодцы соседки. Почти в яблочко, между прочим, — вот что самое неприятное.
— Варь. Посмотри на меня.
Посмотрела.
— Я на сосуд похож?
— Ты на батю похож, — тихо сказала она. — Больше, чем раньше, если честно. Ты до болезни тише был. Мимо смотрел. А теперь смотришь — и видишь.
Вот тебе и вся конспирация. Взрослому можно голову морочить годами, он сам себе всё объяснит и сам себя успокоит. А эти — носом чуют.
— Болезнь, — сказал я, — меняет человека. Сама чуть помирать соберёшься — тоже начнёшь и смотреть, и видеть. Не советую только. Иди лучше щи спасай, выкипят.
Ужинали на узлах, из одной кастрюли на всех. Митька выторговал право забрать в город рогатку и коллекцию «изнаночного стекла» — оплавленные камушки с пустырей, где когда-то латали старые прорывы. Пацаны их меняют, копят, дерутся за них. Алёнка потребовала гарантий: на новой квартире ей полагается своё окно, и чтоб подоконник. Про подоконник было отдельно и трижды.
Варя молчала и подкладывала мне мясо. Всё лучшее из кастрюли, по кусочку, не спрашивая.
Сорок пять лет прожил. Умер дважды. А вот так вот, из одной кастрюли, со своими — это у меня, выходит, впервые.
— Бать. — Митька дожевал и прищурился. Хитро так, издалека. — А в городе покажешь, как ты огонь втянул? А то пацаны говорят — вру. Сенька вообще говорит…
— Не покажу.
— Ну ба-а-ать…
— Боец. Запомни на всю жизнь: козыри не показывают. Козыри предъявляют. Один раз. Когда сдавать уже некуда.
Митька завис — было слышно, как скрипят шестерёнки. Варя фыркнула в кружку. Алёнка, которая уже засыпала у меня под боком, сонно уточнила:
— А мне покажешь?
— Тебе покажу. Ты — своя.
Телеграмму принесли в десятом часу, дети уже спали.
Посыльный был не почтовый. Казённый, при палаше, и расписаться заставил дважды — в книге и на отрывном корешке. Я вскрыл бланк у свечи.
«ГУБЕРНСКИЙ ПРИКАЗ ТЧК ДЕЛО СОКОЛЬЦЕВА М П ИЗЪЯТЬ ИЗ ПРОИЗВОДСТВА ТЧК ПОИМЕНОВАННОГО ДОСТАВИТЬ ИМПЕРАТОРСКУЮ АКАДЕМИЮ ОДАРЁННЫХ СОКОЛИЙ ОСТРОВ НЕМЕДЛЯ ТЧК СОПРОВОЖДЕНИЕ ОСОБОЕ ТЧК ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЛИЧНАЯ ТЧК ПОДПИСЬ НРЗБ КАНЦЕЛЯРИЯ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА»
Перечитал. Ещё раз перечитал.
Месяцами, говорил Пузырёв. Канцелярия, запросы, согласования. Ага. Бумага обернулась за день — через всю империю, туда и обратно, с подписью конторы, от одного упоминания которой у губернских делается икота.
Кому-то наверху я был интересен. Очень. А это, по всему моему пограничному опыту, самая поганая из возможных диспозиций: когда ты интересен людям, которых сам в глаза не видел.
— «Сопровождение особое», — сказал я свече.
Свеча мигнула. Комментировать не стала.
Доставляют, если кто не знает, двумя способами: под охраной и под конвоем. Со стороны не отличишь — выясняется только на месте, по тому, куда смотрят стволы.
Печка под рёбрами шевельнулась во сне. И на секунду — на одну секунду, я потом себя убеждал, что померещилось, — мне почудилось: где-то очень далеко, за серой мутной пеленой, кто-то поднял голову. И посмотрел в мою сторону.
Утром я побрился, надел мундир без погон — Варя вычистила его с вечера, не спрашивая зачем, — и сказал детям, что еду устраиваться на новую службу.
Врал, конечно.
На службу не едут. На службу забирают.
Глава 3. Ясли
«Сопровождение особое» оказалось поручиком по фамилии Гронский и двумя молчунами в штатском, которые за трое суток пути произнесли на двоих слов восемь. Я считал.
Ехали поездом, потом паромом. Стволов на меня никто не наставлял, но и в тамбур покурить я выходил не один. Значит, всё-таки конвой. Вежливый — но конвой. Ладно, запомним.
Соколий остров вырос из тумана под утро. Сначала я решил, что это скала. Потом — что крепость. И только когда паром подошёл ближе, понял: и то и другое сразу, и ещё сверху город. Стены росли прямо из гранита, без шва — не поймёшь, где кончился остров и началась кладка. Над стенами торчали башни, над башнями — шпили, и на самом высоком трепалось знамя. Против ветра трепалось, между прочим. Ветер с моря, знамя — к морю.