Первые десять минут нас давили.
Грамотно давили, надо признать: тройками, с двух сторон, с постоянной сменой. Жгуты даров шли поверх укрытий — вполсилы, ага, у меня над головой доску обуглило, хороша половина. Тюфяк стоял. В его купол прилетало столько, что воздух над ним плыл, как над печкой, — а он стоял, белый, с закушенной губой, и только гудел изредка что-то себе под нос. Я прислушался раз: «мамочки». Ну, значит, порядок. Это у него рабочее.
— Левый фланг, трое, обходят! — Аглая сидела в укрытии, как кукушка в часах, высовывалась на секунду и ныряла. — Софья, лёд на проход!
Лёд лёг. Один из тройки поскользнулся, второй, придержав его, открылся — и гришин жгутик, тонкий, с карандаш, чиркнул его по браслету. Чернота. Минус один.
— Восемь! — заорал Митька с трибуны. Его вопль я узнал бы из тысячи.
Но и нас разменивали. Софью достали на перебежке — обидно, по касательной, дар только мазнул, но браслет судейский оттенков не различает. Она вышла с поля с прямой спиной, села на скамью запасных и достала тетрадь. Даже выбывая, эта девица умудрялась выглядеть так, будто это она ведёт протокол боя. А она и вела, к слову.
Пятеро против восьми.
А потом Озеров взялся за Всеволода всерьёз.
Он не атаковал. Он гулял. Выходил из-за укрытий — картинно, вполоборота к трибунам, — и говорил. Про род, который «сдал наследника в ясли». Про то, как «пахнет приютом — принюхайся, Ланской, теперь и от тебя». Про отца, который «поди уже переписал завещание на кречета — птица надёжнее».
Дрянь говорил, мелкую, липкую. Трибунам нравилось.
И Всеволод пошёл на него.
Я почуял это раньше, чем он шагнул, — нить рванула из общего узла, как конь из упряжки. Пошёл — красиво, быстро, первым клинком выпуска. Ровно так, как от него ждали. Ровно туда, куда его вели: за озеровской спиной, между двух штабелей, сидели двое из свиты, и жгуты у них были уже разогреты.
— Ланской! Стоять!
По нити — не голосом, голосом бы не успел, — я дёрнул его, как дёргают за шиворот. Он встал. На полушаге, с занесённой ногой, в трёх саженях от западни. Постоял. И вернулся — спиной вперёд, не поворачиваясь, как отходят от волчьей ямы.
— Виноват, — выдохнул он в укрытии. Его трясло.
— Принято. Кречет!
— Тут я.
— Помнишь, я говорил: начнут дёргаться — начнут ошибаться? Отставить. Сегодня они умные. Дёргаться будем мы. Понарошку.
— Это как?..
А вот как. Следующие пять минут мой правый фланг изображал развал. Гриша «психовал» — палил широко, бестолково, в белый свет; Всеволод «рвался мстить» — выскакивал и отскакивал, бестолково же. Игра была грубая, но публика на трибунах у нас была благодарная, а Озеров… Озеров тоже был публика. Он слишком любил смотреть, как противник ломается. Настолько любил, что повёл своих вперёд — всей группой, красиво, добивать.
И на этом «добивать» пара сработала. По-настоящему. Впервые.
Гриша положил огонь — не жгутом, а полосой, низко, вдоль земли, стеной жара в колено высотой. Через такую не перепрыгнешь — а вот засмотреться на неё, заслониться, потерять полсекунды — это пожалуйста. И в эти полсекунды, сквозь верхний край жара — Всеволод. Он шёл через огонь, как через воду, доверив Грише ровно столько своей шкуры, сколько нужно, — и свита посыпалась. Раз браслет. Два. Три, у самого штабеля.
Не мир это был, нет. Перемирие двух мужиков в одном окопе. Но окоп, я вам скажу, был хороший.
— Пятеро против пяти! — надрывался Митька.
Против четверых даже: Аглая с фланга чиркнула зазевавшегося. И вот тут Озеров сорвался по-настоящему.
Он развернулся — не к Всеволоду, к центру, — и ударил в полную. Не вполсилы, в полную, по штабелю, за которым сидела Аглая. Не по человеку — по опоре. Может, и не хотел он никого калечить, может, просто бил, куда злость смотрела. Только штабель — козлы, доски, бочки учебные — пошёл валиться внутрь, на неё.
Успел Тюфяк.
Я никогда не видел, чтобы человек его веса так двигался. Он бросил купол — просто бросил, оголил фронт, — и был у штабеля раньше, чем первая доска долетела. Накрыл собой и щитом. Грохнуло. Пыль встала столбом.
Тишина была — секунды две. Потом из пыли донеслось:
— Аглая Семёновна… вы это… живая?
— Живая… Тюфяк, слезь, раздавишь.
— Я не на вас, я рядом… вроде…
Трибуны выдохнули — все разом, одной грудью. А судья уже бежал к Озерову, и флажок у него был жёлтый: за удар в полную силу — предупреждение, за повторный — снятие. Озеров стоял среди своего развала и, кажется, сам не понимал, как это у него вышло.