И пошло-поехало. Час мы проговорили, не меньше, а может, и полтора — я за временем не следил, вот честно, и это со мной редко. Байки у него были столичные, из тех, которые не сочинишь. Один сановник — фамилию он опустил, разумеется, — двадцать лет спит на заседаниях с открытыми глазами. Двадцать лет! И никто не проверяет. А ну как помер давно, сидит и числится?.. Я ржал, как в окопах ржут, когда нельзя. Была ещё история про отдел переименований — канцелярия его переименовывала три года и всю переписку по этому делу вела сама с собой.
— …и заметьте, — он поднял палец, — оба письма подписал один человек. Я! Собственной рукой — и туда, и оттуда!
Тут я чуть ухой не подавился, честное слово.
Расспрашивал и он. Но вот что я отметил, по старой привычке отмечать: расспрашивал правильно. Не про дар, не про грани, не про то, «как это у вас внутри устроено», — про это все спрашивают, начиная с Глузмана. Он спрашивал про людей.
— Мохов этот ваш. Который щит. Я смотрел его на этапе: он же боится, у него по плечам видно. И стоит. Как вы этого добились?
— Никак. Он сам. Я только объяснил ему, что бояться — не стыдно. Стыдно бросать.
— «Бояться не стыдно, стыдно бросать»… — повторил он медленно, будто пробуя на зуб. — Знаете, сколько трактатов о воспитании одарённых я прочёл за службу? Сотни полторы. И ни в одном не было этой фразы. А она одна стоит их всех… Нет, положительно, вас надо записывать, Матвей Петрович.
— Меня уже записывают. Девица одна, в тетрадочку.
— Ярцева, — кивнул он, не задумавшись ни на миг. — Взор, четырнадцать лет, дальность феноменальная. Видите, я тоже готовился к ужину.
Отметим и это: состав моего десятка он знал на память. Впрочем — инспектор. Им положено.
Умный собеседник — редкость. Умный и не давящий — редкость вдвойне. Я таких за жизнь встречал, повторюсь, двоих или троих. И все они, что характерно, были людьми, которым я бы доверил спину.
Печка молчала. Узы молчали. А заноза — та, аглаина, про приёмщика на складе, — сидела где сидела.
После телятины он отставил тарелку, помолчал — и заговорил о другом. Голосом другим.
— Матвей Петрович. Я в записке обещал разговор о вашей супруге. Держу слово, но прежде — одно предупреждение. Разговор этот вам будет больно слушать. Если не хотите — скажите сейчас, и мы вернёмся к грибам.
— Говорите.
— Хорошо. — Он встал, прошёл к камину. — С Анной Дмитриевной я познакомился одиннадцать лет назад, на инспекции приграничных полигонов. Она тогда только приняла полевую службу восточного участка. Знаете, как я её запомнил? Она единственная из всего участка подала отчёт, в котором цифры сходились. Единственная! Я потом нарочно пересчитывал — думал, подгонка. Нет. Просто честная работа… Мы виделись после этого раз пять или шесть, всё по службе. Дважды она писала мне напрямую, через голову начальства, — за такое, к слову, наказывают, и её наказывали. Выговором. Она писала снова.
— Похоже на неё, — сказал я. Горло у меня уже было не в порядке, и врать я не буду — не от подозрений.
— Похоже, да… — Он смотрел в огонь. — Последний раз я видел её за полгода до гибели. На смотре в Приозёрске. Она была весёлая — у вас, кажется, тогда только родилась младшая? Она показывала всем портретик, знаете, такой, карандашный, в медальоне…
Портретик я помнил. Алёнке месяц, художник запросил полтину, Аннушка торговалась до сорока копеек и выторговала, а потом ему же отдала гривенник сверху — «за терпение, у меня же дочь вертелась».
— …а через полгода мне на стол легла сводка потерь по округу, и в ней — её имя. Гибель при внезапном прорыве. И знаете, что я сделал, Матвей Петрович? — Он обернулся. — Ничего. У меня в тот месяц была ревизия трёх губерний, комиссия, доклад трону. Я прочёл сводку, подумал: «Какая нелепость, такой работник» — и перевернул страницу. Вот так. Тридцать лет службы приучают переворачивать страницы… А теперь я приезжаю сюда — и встречаю её мужа. И её дочь с молнией в руках. И мне, старику, сделалось стыдно. Поздно, скажете? Поздно. Но стыд, в отличие от осетрины, срока годности не имеет.
Он подошёл к бюро в углу, отпер, вынул пакет. Толстый, перевязанный шнуром, с чужими печатями — взломанными.
— Поэтому — вот.
— Что это?
— Копии. Части полевых журналов инспектора Сокольцевой за последние два года её службы. — Он положил пакет передо мной. Не спеша положил, весомо. — Подлинники изъяты, вы знаете. Кем — я выясняю, и пока безуспешно, что само по себе поразительно: я мало чего не могу выяснить. Но канцелярия — живой организм, Матвей Петрович. Всё, что изымается, прежде переписывается. Где-то, кем-то, на всякий случай. Я нашёл такого переписчика и… скажем так, выкупил у архивных крыс то, что они припрятали. Методы мои в этом деле были не безупречны, за что прошу прощения. Результат — перед вами.