— Академия питается от острова, — сказал Гронский, заметив мой взгляд. Первая его фраза за сутки. — Остров… не совсем обычный.
— Догадываюсь. Обычные острова в наше время никому не нужны.
Он покосился на меня и убрал усмешку куда-то за воротник.
На пристани нас ждали. Не оркестр, конечно, — служитель в сером и подвода. По дороге наверх я насчитал трое ворот, у каждых — караул, и караул этот стоял не для красоты: у старшего на каждом посту глаза были рабочие. Такие глаза я знал. Люди, которые видели тварь ближе двадцати шагов, смотрят потом одинаково — что на границе, что здесь.
Серьёзное место. Детишек тут не просто учили.
Тут держали рубеж.
Зал испытаний был круглый, с амфитеатром, и амфитеатр — вот радость-то — оказался заполнен. Сентябрь, набор, замеряли новичков. Полторы сотни подростков в новеньких мундирчиках глазели вниз, на постамент, где очередной четырнадцатилетний прикладывал ладонь к камню.
Камень оценки выглядел как валун, в который вплавили грозу. Тёмный, гладкий, а внутри что-то ворочалось и вспыхивало. Приложил руку — над камнем загорается цифра. Грань. У пацана передо мной вспыхнула тройка — трибуны одобрительно загудели, где-то взвизгнули. Тройка на старте, как мне уже растолковал по дороге разговорившийся Гронский, — это будущий офицер гвардии, не меньше.
— Сокольцев, Матвей Петрович! — выкликнул распорядитель. Сверился с бумагой. Ещё раз сверился. — Год рождения… кхм.
И трибуны увидели меня.
Сначала стало тихо. По-настоящему тихо, как перед артналётом. Потом кто-то хрюкнул. Потом амфитеатр грохнул — весь, разом, сто пятьдесят глоток.
— Это чей дедушка?!
— Внучка привёз, дедуль? А сам-то куда?!
— Господа, у нас новый завхоз!
Я шёл к постаменту не торопясь. Строевым, как на плацу. Пусть ржут — смех, он как патроны, у любого магазина есть дно. А вот спина у меня прямая, и её на всех хватит.
— Руку на камень, — распорядитель старался на меня не смотреть. Неловко ему было. За меня, надо полагать.
Положил я руку.
Камень был тёплый. Живой почти — под ладонью толкнулось, как сердце у пойманной птицы. Печка моя под рёбрами заинтересованно повернулась.
Над камнем зажглась цифра. Единица.
И рядом, где у остальных горело слово — «огонь», «лёд», «камень», — у меня мигнуло и погасло. Раз мигнуло. Другой. И встало: «не определён».
Трибуны легли.
— Единичка-а-а!
— Дед-пустышка!
— Тыщу лет ждали — дождались!
Распорядитель что-то писал, багровея. Я руку с камня не убирал — потому что камень меня не отпускал. Честно, не отпускал: тянул, присматривался, ворочался под ладонью, как пёс, который унюхал в кармане сало. И печка моя тянулась в ответ.
А потом слева от постамента полыхнуло.
Не сильно — но заметно. На отдельной колонне, под стеклянным колпаком, лежало кольцо. Старое, тёмное, простое — я бы принял за железное, если б не витрина и не караульный при ней. И вот это кольцо вспыхнуло. Белым. Изнутри. Как уголёк, на который дунули.
Смех на трибунах подавился сам собой.
Караульный у витрины сделал шаг назад. Распорядитель уронил перо. Где-то наверху, в ложе, кто-то встал — я видел краем глаза движение, но разглядывать было некогда, потому что ко мне уже бежали двое служителей в сером.
— Сбой! — крикнул один из них залу, слишком громко и слишком быстро. — Артефакт даёт сбой, господа, реставрация была на той неделе! Просим не обращать внимания!
Руку мою с камня сняли. Аккуратно, но сняли. Кольцо под колпаком гасло — медленно, нехотя, как гаснут угли под утро.
Я стоял и думал про медную пуговицу во внутреннем кармане. Знамя и нити. Пуговица была тёплая. Может, от тела. Может, не от тела — проверять при всех я не стал.
— Ре… результат внесён, — распорядитель справился с голосом. — Грань первая, аспект не определён. Кандидат Сокольцев, пройдите к распределению.
— Кандидат, — повторил я. — Ну, хоть не юнга.
Ректора звали Мещерский, и кабинет у него был правильный: книги по стенам, карта империи во весь простенок, и ни одной лишней бумаги на столе. По столу вообще много можно сказать о человеке. Этот стол принадлежал человеку, который всё лишнее решает до того, как оно попадёт на стол.
Сам ректор оказался сухим стариком с лицом отставного дипломата — из тех, что улыбаются одними складками у глаз, а глаза в это время работают.