И трибуны — вот же дурни, — трибуны сперва зааплодировали. Решили: так задумано, сюрприз для лучшего десятка.
Судья на вышке понял первым — я видел, как он вскочил и уронил рупор. Потом рупор нашёлся:
— Тварь вне регламента!.. Десятку «Ж» — отход к барьеру! Боевым командам — на плац! Публика, сохранять…
Что там публика должна была сохранять, никто не расслышал, потому что зверь заревел. От этого рёва «деревня» присела, а трибуны разом поняли, что сюрприз не запланирован, и стали делать то, что делают полторы тысячи человек в панике. То есть худшее из возможного.
— Строй! — Я уже бежал. — Мохов — стена между тварью и трибунами! Кречет, Ланской — фланги! Вяземская — лёд, полоса! Ярцева — с вышки ни ногой, веди меня голосом!
— А отход?! — крикнул судья сверху. — Наставник, отход!
Отход. Милый человек. Боевые команды стояли на том конце академии, у ворот, — им бежать три минуты. Зверю до барьера, за которым визжала публика, — секунд двадцать неспешным шагом. Вот и вся арифметика, и решать её, кроме нас, было некому.
Тюфяк встал. Я такого его купола ещё не видел: не колпак — стена, в разворот, от сруба до сруба. Зверь ткнулся, отлетел, взревел, пошёл вдоль — искать край. Край был. У любой стены есть край, а Тюфяк у меня один.
— Софья, край ему запечатай!
Лёд лёг — зверь через лёд просто прошёл, проломил, как наст. Гришин огонь ему не понравился больше — шарахнулся, развернулся… и пошёл на сам огонь, на Гришу.
— Кречет, назад! Не геройствовать! Ланской, подрезай сзади, сухожилие!
Всеволод сработал чисто — как на големе тогда, тем же коротким рабочим движением. Только голем после такого оседал, а этот — этот только разозлился. Хлестнул хвостом — Всеволода снесло, прокатило по земле сажени три. Нить его у меня в затылке взвыла и — живой, живой, встаёт…
И тут я услышал Варю.
Не ушами. Ушами там ничего было не слышать, там ревело и орало всё. Я её почуял — так же, как своих шестерых, только ярче, потому что кровь. Своих детей я, оказывается, чую всегда, просто в мирный день это как тиканье часов — не замечаешь, пока не остановились. Тут — не остановилось, хуже. Тут дёрнулось и поехало не туда.
Она была не на трибуне. Она была на плацу. Внутри барьера.
Перелезла. Через ограждение, четырнадцать лет, юбка казённая, в руках ничего — перелезла и бежала не от твари, а к ней. К нам.
— ВАРВАРА! НАЗАД!
Не слышит. Или слышит и не слушает — с ней это одно и то же, когда она решила. Я рванул было наперерез — и встал: уйду из связки, посыплется строй, а на строю висят полторы тысячи человек. Вот оно, наставничество, во всей красе: стой и смотри, как твоя дочь бежит по плацу, на котором тварь. Кто придумал эту должность, тот был не отец.
— Там Митька!!! — Она махнула рукой на бегу, и я увидел.
Митька. Вот же ж… Он ещё до начала этапа, как потом выяснилось, просочился за барьер — поближе к действию, за штабелем сидел, смотрел. И теперь этот штабель был аккурат между тварью и трибунами, и брат мой названый сидел за ним белый, как соль, и не мог встать. Ноги не шли. Бывает такое с людьми, и со взрослыми бывает, кто его осудит.
Зверь его пока не видел. Зверь ломал тюфякову стену. Но стоило Митьке дёрнуться…
— Мохов! Двоих закрой — мальчишку за штабелем и девчонку! Видишь?!
— Вижу!.. — Он разодрал свою стену надвое — она у него аж загудела, как рельса, — и второй купол, малый, лёг над штабелем, накрыв обоих: Варя как раз до Митьки добежала. Только теперь Тюфяк держал две стены сразу, а такого он не умел. Никто из третьего года такого не умел. Он и держал — на зубах, на «мамочках» своих, — и я по нити чуял, как из него уходит. Быстро уходит. Секунд тридцать у него оставалось, ну — сорок.
А у меня — выбор, который и выбором-то не назовёшь.
Печка после пятой грани была полная — Глузман запретил тратить, шов свежий, помните. Своим по Узам я силу уже подкидывал — щепотками, на бегу, это давно освоено. Но тут щепоткой не пахло. Тут надо было взять и перелить. Половину себя — в одного. При судьях, при полутора тысячах свидетелей, при столичном госте, который «записывает глазами».
Тьфу. Нашёл о чём думать.
— Мохов! Держи!
И я открыл Узы настежь.
Как это выглядит со стороны — мне после рассказывали человек двадцать, и все по-разному. Кто говорил — свет пошёл от наставника к кадету. Кто — воздух зазвенел. Один второгодок божился, что видел «золотую верёвку толщиной с руку», — ну, этот и про сома в проливе божился, что с лодку. Изнутри же было так: печку мою будто взяли за угол и наклонили. И потекло. Не щепотью — потоком, и я этот поток даже придержать пробовал, для порядку, — куда там, поздно. А Тюфяк… Тюфяк выпрямился. Стоял согнутый, к земле его гнуло, — и выпрямился, и оба купола встали, как каменные. Зверь бился в большую стену уже без всякого проку. Волна в мол.