— Всё отдам-с. И ракеты, и фальшфейеры, там ещё от пожарной команды жестянки остались… Только вы, ваше благородие, меня самого в список впишите. В любую вашу точку. Я хоть и тыловая крыса, а четыреста вёрст обозов через степь водил, и не все дошли, но какие дошли — те дошли… Дети же в поле. Куда ж я денусь.
— Впишу. За ручей встанешь, к схрону.
— Слушаюсь. — Он посопел. — Козу возьму. Не смейтесь. Она тревогу за час чует, а спит вполглаза. Лучше всякого секрета… И это. Ставки на финальный этап я закрыл, ваше благородие. Совсем. Первый раз за двадцать лет. Народ обижается, а я им говорю: не на всё, православные, ставят. Есть ночи, на которые не ставят.
Так в плане обороны Пятой академии появилась строка, которой, я уверен, не знала ни одна воинская наука: «Схрон № 3 — Лукич, запас, сигнальные, коза».
Своим я поставил задачу в пятницу, без парада:
— Слушать сюда. Завтра — выход. По регламенту — учебный. Держим его боевым, как виварий. Кречет — работаешь в дозу, что бы ни лезло; твоя доза — моя забота, напоминаю. Ярцева — с тебя небо и земля: любой шов, любая ниточка — голосом, сразу, без «мне показалось». Показалось — тоже докладывай. Вяземская — при Волоховой, расчёты и лёд. Мохов — ты знаешь. Ланской — фланг и младшие: если начнётся, твоя сталь — между тварями и вторым годом.
— А если не начнётся? — спросил Гриша с надеждой.
— Тогда в воскресенье я всем куплю пирогов и признаю себя старым дураком. Публично. Вслух. У доски приказов.
— Записали при свидетелях, — сказал Гриша.
— Вопрос, — Софья подняла руку. — Если начнётся. Приоритет: периметр или эвакуация?
— Эвакуация. Всегда эвакуация, запомни это, Вяземская, на всю службу вперёд. Периметр — это способ, а не цель. Цель у нас одна: чтобы утром все четыреста были живые и ныли, что зря мёрзли.
— А вы? — спросил вдруг Тюфяк. Тихо так, из-за спин. — Ну… вы после вивария неделю серый ходили. Если опять придётся — большое, как тогда… вы же не…
— Мохов. Я — цель нумер четыреста один. По остаточному принципу. Отставить обсуждение.
Никто не засмеялся. Вот что мне не понравилось — никто не засмеялся, а Всеволод посмотрел на Гришу, а Гриша на Всеволода, и по нитям прошло короткое, слитное, чего они, наверное, и сами не поняли. А я понял. Сговор это был, вот что. Молчаливый сговор шестерых пасти пастуха.
Забегая вперёд: пироги я им потом всё-таки купил. Но по другому поводу и сильно позже.
В пятницу же случился разговор, которого я не искал.
Верейский перехватил меня у библиотеки — как всегда, будто случайно, как всегда, безупречно вовремя.
— Матвей Петрович! Говорят, вы воевали с коллегией за западный сектор? И отвоевали? — Он посмеивался, но глаза работали. — Похвальная предусмотрительность. Я, признаться, тоже в молодости на этих выходах предпочитал запад: оттуда до брода рукой подать… если что.
— «Если что» — это что, Пётр Данилович?
— Ну как — что. Дождь. Волки. Кадет ногу подвернёт. — Он развёл руками. — Я ведь двадцать шесть лет как отсюда уехал, а до сих пор помню: главное на ночном выходе — знать, куда бежать. Не в смысле трусости, в смысле топографии… Кстати. Я завтра буду при судейской ставке, у гряды. Если вдруг понадобится столичное слово — вы знаете, где меня искать. Ни пуха вашим орлам.
И пошёл. А я стоял и разбирал сказанное по костям, как разбирал когда-то трофейные донесения. «До брода рукой подать». Брод — наша третья точка сбора, о которой знали семь человек, и все семь — проверенные. Совпадение? Может, и совпадение, топография у полигона одна на всех… Я в тот вечер записал этот разговор дословно — в тетрадку, которую завёл по аглаиному образцу. Пустых страничек в ней уже почти не оставалось.
Дома прощание вышло скомканное — и слава богу, долгие проводы сами знаете что. Варя собиралась молча и правильно, как солдат: фляга, перевязка, сухари — я и не говорил ничего, сама. Митька был оставлен за старшего над Алёнкой и дулся, пока Алёнка не сообщила ему, что старшему полагается двойная каша. Утешился. На пороге Алёнка сунула мне в карман сухарь — второй, «про запас», — и сказала, глядя снизу:
— Пап. Ты там, если большая сила понадобится, — ты бери. Не жалей. Ты потом худой ходишь, но живой же.
Я присел, поцеловал её в макушку. Пахло от макушки хлебом и почему-то геранью.
— Договорились, солнышко. Возьму и не пожалею.
Знала бы она, как скоро я это обещание исполню.
В пятницу к ночи всё было готово, а готовность — она как чемодан у двери: сидишь рядом и маешься. Я вышел на стену, на старый обход над проливом — покурить бы, да бросил двадцать лет как, так, постоять.