Скуратов ехал во главе, в санях, в енотовой шубе. Распорядитель. Полководец. При виде него Волохова сказала слово, которое я тут приводить не буду, а Лукич — он топал рядом со своей тачкой — с уважением переспросил.
К полуночи встали по секторам. Наш — западный, у гряды, спиной к обрыву: я его выбивал у судейской коллегии три дня и выбил, потому что от него до всех трёх точек сбора было ближе всего. Костры, палатки, посты по регламенту. Малый прорыв светился за грядой своей гнилушкой — ровно, мирно, стыдно даже: столько готовились, а он лежит себе, как кот на печке.
Варя стояла свой пост через костёр от меня — по спискам, всё честно. Кивнула мне по-взрослому: на месте, мол. Я кивнул в ответ. Семейный у нас выходил караул, что уж.
Час стояли. Два.
Тихо.
И к третьему часу эта тишина начала мне не нравиться отдельно от всего. Малый прорыв — он живой, он дышит: то тварь мелкая выскочит на флажки, то волна по свечению пройдёт. Судьи и рассчитывают: за ночь десятка полтора выходов, кадетам — практика, зверью — острастка. Так мне объясняли бывалые.
А тут — ничего. Ни одной твари за три часа. Свечение ровное, как нарисованное. Часовые скучали, у костров пошли анекдоты, Скуратов в своих санях, говорят, уже почивал. Гриша сунулся было ко мне: «Матвей Петрович, а может, оно того… рассосалось?» — и осёкся, по лицу моему прочитав, что не рассосалось. Тишина перед чем — этому не учат в академиях. Этому учат три года окопов, и выучка та поганая: сидишь у костра, все смеются, а у тебя ложка мимо рта.
От Лукича, из-за ручья, прибежал вестовой — мальчонка второго года, запыхавшийся:
— Велено передать: коза легла. — Он сам, видно, чувствовал всю глупость донесения и добавил, оправдываясь: — Он сказал, вы поймёте. Легла, говорит, мордой к гряде и не жуёт.
— Понял. Беги обратно, скажи: пусть запалит фонарь у схрона и не спит.
Не жуёт. Полгода назад я бы этому вестовому уши надрал за баловство. Теперь — принял к сведению, как метеосводку.
— Ярцева.
Она стояла у самого края поста и смотрела не на прорыв. Вниз она смотрела, себе под ноги, и лица на ней не было.
— Аглая. Докладывай.
— Я думала, показалось… — Она говорила медленно, как человек, который пересчитывает и очень хочет обсчитаться. — Вы сказали — докладывать и «показалось», да?.. Вот. Швы. Не тот, за грядой, — он как раз спит, его будто выключили… Другие. Маленькие, тонкие — как трещинки на льду, когда наступишь. Тут, под нами. И там, где второй год стоит. И у обоза. И к точке сбора одна тянется… — Она подняла голову, и в глазах у неё за стёклами было ровно то, что я почувствовал спиной ещё в пятницу. — Их десятки, Матвей Петрович. Под всем полигоном. Мы не у прорыва стоим. Мы на минном поле стоим. И кто-то весь вечер… взводит.
Глава 23. Минное поле
Докладывать Скуратову я не пошёл. Пошёл делать.
Потому что вот вам задача, как в учебнике тактики, только учебников таких не пишут: четыреста детей на минном поле, мины — швы, взводит их неизвестно кто, старший спит в санях, до стен три версты, связь — мальчишки с записками. Время на решение — неизвестно. Может, час. Может, четверть.
— Волохова. Поднимайте свой второй год — тихо, без горна, «учебная перекличка». И кураторов по списку. Аглая — на карту: где швы гуще, где чище. Мне нужен коридор. Хоть какой.
— Коридор есть, — она уже чертила грифелем прямо по волоховской карте, руки тряслись, а линии ложились точные, вот что удивительно. — Вдоль обрыва, к броду. Там чисто, там камень сплошной, в камне они не… Матвей Петрович, быстрее бы. Они наливаются. Как почки в апреле, вот честно, только смотреть на это…
— Понял. Кречет — к Лукичу за ручей: одна нога здесь. Скажешь — «жёлтую в воздух» по моему свистку, две красных — если сам увидит, что полезло. Ланской — по кураторам, слово в слово: «сектора не оголять, детей к обрыву, порядок пеший, вещи бросить». Вяземская — счёт людей на точках. Пошли!
И тут, конечно, явился Скуратов.
Разбуженный, в шубе на исподнее, злой, как весенний барсук:
— Что за самоуправство?! Кто разрешил перекличку?! Сокольцев! Вы опять?..
— Господин проректор. Под полигоном — десятки активных швов. Прорыв раскормлен и притворяется спящим. Необходима немедленная эвакуация к броду, коридором вдоль обрыва.
— Швы? — Он обвёл рукой мирное поле, костры, гнилушку за грядой. — Где?! Кто видел? Опять ваша девица с очками?.. Довольно! Этап идёт девяносто четвёртый год! Никакой эвакуации! Вы сеете панику, и я отстраняю вас от…