— Один. Где мои?
— Кто?
— Десяток мой. Пироман, дочь преступника, купец и девочка. Раз уж комплект — хочу глянуть, с кем служить.
Она моргнула. Кажется, за весь разговор я впервые сказал что-то, чего она не ждала.
— Казарма четыре, флигель за прачечной, — сказала она после паузы. — Ужин через час. Не опаздывайте, кадет. Опозданий не терплю.
И пошла обратно к чужому десятку. А я стоял и думал, что шрамик над бровью у неё — от осколочного, и что «похоронила один боевой расчёт» — это она не для красного словца. Такое для красного словца не говорят.
Флигель за прачечной я нашёл по запаху щёлока и по звуку — за дверью что-то грохнуло, зашипело, и юный голос с чувством сообщил кому-то, что тот криворукое бревно.
Я взялся за ручку.
— …да плевать мне, что комендант сказал! — голос за дверью набирал высоту. — Пятого им девать некуда — пусть в конюшню селят! Тут тебе не богадельня!
— Гриша, он же вроде… взрослый совсем, — второй голос, робкий, басовитый и виноватый сразу. — Неудобно…
— Взрослый?! Это ещё хуже! Значит, стукач. Взрослых просто так в ясли не сажают, соображаешь? Его подсадили. Вынюхивать.
Я толкнул дверь.
Четыре головы повернулись ко мне. Рыжий жилистый парень с закатанными рукавами — у локтя свежий ожог. Здоровенный детина, который при виде меня попытался спрятаться за табурет, что при его габаритах было жестом отчаяния. Тонкая барышня с ледяной осанкой, при виде которой хотелось проверить, застёгнут ли воротник. И у окна — маленькая, в очках, с книгой; эта единственная не вздрогнула. Она посмотрела на меня поверх очков — долго, странно, словно бы не на меня, а сквозь, — и щёки у неё вдруг стали белые.
— Вечер добрый, — сказал я. — Кадет Сокольцев. Говорят, тут ясли. Ну так принимайте — я как раз по детской части.
Рыжий набрал воздуху — ответить.
Не успел.
— Не стукач, — тихо сказала девочка в очках, не сводя с меня глаз. И голос у неё дрогнул. — Гриша, помолчи. Он не стукач. Он… вы…
Она сглотнула.
— Что у вас за спиной?
Я оглянулся. Дверной проём. Коридор. Пусто.
— За спиной у него, — раздался с порога голос Волоховой; когда она успела подойти, я не услышал, а слух у меня, между прочим, хороший, — по бумагам — ничего. А вот по коридорам с обеда ходит разговор. Что десяток «Ж» держат последним в таблице нарочно. Чтобы по итогам осени — расформировать. — Она обвела флигель серыми глазами и остановилась на мне. — А кадетов без десятка отчисляют. Всех. Куда отчислят вас, Сокольцев, я даже спрашивать боюсь.
Глава 4. Знакомство с личным составом
Ужин в тот вечер прошёл содержательно. В том смысле, что содержания в нём было — каша да разговоры сквозь зубы.
Гриша Кречет — рыжий, тот самый, с ожогом у локтя — демонстративно сел ко мне спиной. Ел быстро, зло, как едят в детдоме: локоть вокруг миски. Здоровяка звали Тимофей Мохов, но откликался он и на «Тюфяка» — причём охотнее, вот что паршиво. Барышню с ледяной осанкой — Софья Вяземская. Она сказала мне «приятного аппетита» таким тоном, каким зачитывают приговор, и больше рта не открывала. Аглая — та, что в очках, — весь ужин смотрела не на меня, а чуть левее меня. Я даже пару раз проверил, нет ли там кого. Не было. Вроде бы.
— Значит так, личный состав, — сказал я, когда миски опустели. — Знакомиться будем завтра, на полигоне. А сегодня один вопрос: почему посуду моет один Мохов, если наряд по кухне — на четверых?
Тишина. Тюфяк у лохани втянул голову.
— Он сам предложил, — не оборачиваясь бросил Гриша.
— Ага. А ты сам согласился. Быстро вы тут друг друга поняли. — Я встал, взял полотенце и пошёл к лохани. — Двигайся, Мохов. Я мою, ты вытираешь. Остальные — по графику с завтрашнего дня, и график этот составлю я.
— А с чего это ты тут распоряжаешься? — Гриша всё-таки развернулся. Глаза у парня были хорошие. Злые, но хорошие — злость чистая, без гнильцы.
— С того, что я старше тебя втрое и это пока единственное моё преимущество, — сказал я, закатывая рукава. — Пользуюсь, пока не отняли.
Аглая издала короткий звук. Подозреваю, смешок — но она тут же сделала вид, что закашлялась.
Первая пара по расписанию называлась скучно: «Общевойсковая подготовка одарённых. Спарринг-полигон». На деле это оказался песчаный круг размером с манеж, амфитеатр на пару сотен мест — и вся эта пара сотен мест была занята. Я начал догадываться, что расписание нам составляли с выдумкой: десяток «Ж» поставили в один час с десятком «А».