Турнир, кстати, доиграли. Смешно сказать — но доиграли: комиссия комиссией, а регламент регламентом. Финальный этап, за неимением полигона (полигон был… ну, вы помните, какой был полигон), заменили смотром и баллами по совокупности.
Первое место присудили нам. Формулировку я выучил наизусть, потому что её зачитывали на общем построении, и Гриша потом неделю декламировал её голосом герольда: «За действия в обстановке реального прорыва, соответствующие лучшим образцам полевой службы». По факту боя первые, стало быть. Озеров, командир «А», подошёл, пожал руку и сказал без всякой кислости: «Заслуженно. Но на будущий год — посмотрим». Хороший парень. На будущий год и посмотрим.
Мне же вышло два документа.
Первый — статус: «кадет-офицер, наставник-ассистент корпуса», с правом преподавания и полевого командования учебными частями. Кресло Волоховой, приведшей это в движение, полагаю, стояло где-то за каждой строкой.
Второй — премия. Цифру называть не буду, скажу так: таких денег я не держал никогда, включая войну, а на войне, бывало, через мои руки ротные кассы ходили.
Деньги считали вечером, дома, всей артелью — и это отдельная картина, её надо было писать маслом. Софья — за столом, с грифелем, строгая, как казначей. Остальные — вокруг, затаив дыхание.
— Долг за лечение Анны Дмитриевны, с процентами по переучёту… — она вывела цифру и обвела её двойной чертой, — закрыт. Полностью. Расписку ростовщику — завтра, я сама прослежу, я его конторе не доверяю ни на грош. Далее. Крыша — восемь рублей сорок. Варе сапоги — три двадцать, и не спорьте, я видела, в чём она ходит. Митьке… — она посмотрела на Митьку, — Митьке ничего, он штабель помнит. Алёнке — на герань и на ленты. Остаток — в жестянку, жестянку — в тайник, тайник предложу новый, старый ваш никуда не годится, его Гриша нашёл с третьей попытки.
— Со второй, — сказал Гриша гордо.
— Тем более.
— Стойте, — сказал я. — А себе? Вяземская. Себе ты что записала?
Она подняла глаза от таблицы. Удивилась искренне:
— Мне — жалованье казначея. Шутка. Мне, Матвей Петрович, ничего не надо, у меня всё… — и осеклась, и докончила тише: — у меня всё есть.
И по тому, как она это сказала, было ясно, что «всё» — это не про деньги. Ладно. Заношу в ведомость: у казначея всё есть. Проверим через годик.
Я слушал, как четырнадцатилетняя девица распоряжается моим жалованьем, и понимал, что вот теперь — всё. Долга нет. Три года он висел у меня на шее, три года я просыпался с ним и засыпал с ним, подрабатывал грузчиком, пил пустой кипяток… Нет. Закрыт. Двойной чертой, софьиной рукой — а она черту зря не проведёт, она из-за черты и в дом-то этот попала.
Аннушка. Слышишь, нет? Расплатились. Твои же журналы и расплатились, вот ведь как оно повернулось.
Я вышел в сени, посидел там в темноте, сколько потребовалось. Вернулся. Никто ничего не спросил, только Алёнка молча пододвинула мне блюдце с вареньем.
А сцену, ради которой стоило жить, мне выдали в понедельник, на утреннем построении.
Обычное построение, рядовое: развод по классам, зачитка приказов. Я шёл вдоль строя на своё место — теперь, по новому статусу, мне полагалось стоять при офицерах, — шёл, как ходил полгода, никого не трогал.
И строй начал вытягиваться.
Не по команде — команды не было. Просто первый десяток, мимо которого я шёл, подобрался и вытянулся во фрунт, как перед знаменем. За ним — второй. Третий. «А» вытянулся весь, с Озеровым на правом фланге, и Бурцев ел меня глазами, как устав. Второй год. Первый. Четыре сотни детей, десяток за десятком, молча, без единого звука, отдавали честь — не приказу, не чину, приказа не было, чин мой копеечный.
Деду. Вот этому вот отставному пехотному, сорока пяти лет, с пустой печкой и в стоптанных сапогах.
Я дошёл до своего места. Повернулся. Ответил — одним уставным движением, на какое хватило лица. Дежурный офицер открыл было рот скомандовать «вольно», посмотрел на всё это и рот закрыл: умный. Само встало «вольно», через полминуты, и развод пошёл своим чередом, как будто ничего не случилось.
А ничего и не случилось. Просто утро, просто строй. Просто у меня теперь было четыреста детей, и все они об этом знали раньше меня.
Волохова стояла в офицерской шеренге через три человека. Когда развод кончился, она сказала, не поворачивая головы, углом рта, по-полевому:
— Ну что, наставник-ассистент. Довоевались до любви народной?.. Не задирайте нос: народная любовь — довольствие вкусное, но скоропортящееся.