— А я и не задираю. У меня от неё, честно сказать, спина чешется. Как перед…
— Вот, — сказала Волохова. — Правильно чешется. Держитесь этого чувства.
Про Волохову — два слова, без которых глава будет нечестной. Замер ей Глузман делал сам, лично, выгнав фельдшера из кабинета. Что он там увидел на своей ленте — можно было понять по тому, как он потом шёл через двор: не шёл, а нёс голову, как переполненную чашку. Ко мне он ворвался без стука:
— Сядьте. Нет, стойте. Нет, сядьте… — Сам он делал всё это одновременно. — Кромка полная. Молодая. У пятидесятидвухлетней… — он задохнулся, — вы понимаете, что это ломает? Не карьеру мою ломает — науку! Всю, целиком, от учебников до академии наук!
— Аркадий Соломонович. Что в отчёте?
Он остановился. Посмотрел на меня. Снял очки, протёр, надел.
— В отчёте, — сказал он с ненавистью, — описка фельдшера. Прибор был не калиброван. Назначен повторный замер через полгода… Вы довольны? Сорок лет я не подделывал документов. Сорок лет! А теперь у меня этих поддельных — уже картотека набирается. Ваша картотека, Сокольцев, персональная. — Он пошёл к двери, обернулся. — Полгода. Потом что-нибудь придумаем ещё. Наука — она гибкая, как выяснилось. Гибче меня.
Ректор вернулся из столицы в среду — постаревший на год за две недели. Вечером прислал за мной.
В кабинете топился камин, на столе стоял чай, к которому никто не притронулся. Ректор запер дверь на ключ, чего при мне не делал никогда, сел — и некоторое время просто смотрел на меня, как смотрят на задачу, которую придётся-таки решать.
— В столице обо мне спрашивали? — начал я, чтоб не молчать.
— В столице о вас не спрашивали, — сказал он. — В столице о вас докладывали. На таких этажах, Матвей Петрович, где я стоял в приёмных… Впрочем, по порядку.
Он открыл несгораемый шкаф. Достал не папку — конверт, старый, пожелтевший, из тех, что заводят один раз и на всю жизнь. Из конверта — лист. Не лист даже: страницу, выдранную из книги, с неровным краем, тронутую по сгибу временем.
— Это страница из монастырской хроники островной обители. Той, что стояла здесь до академии. Хронику передали академии при основании, она хранится в закрытом фонде… без этой страницы. Страницу вырвал мой предшественник. А ему передал его предшественник. Она всегда была у ректоров, Матвей Петрович. Двести лет мы её храним и двести лет делаем вид, что её нет.
Он положил страницу передо мной.
Гравюра. Оттиск со стенной росписи — старой, ещё той, монастырской. Строй фигур со знамёнами — знаменосцы, каких рисуют в житиях: юноши, лица светлые, постные. А впереди строя — один, и он был другой.
Не юноша. Мужик. Лет сорока — сорока пяти, плечистый, тяжёлый, со лбом в залысинах. Художник, писавший с натуры или с живой памяти, не польстил ему ни на волос: усталые глаза, скулы солдатские, и стоял он не картинно, а как стоят на посту в четвёртом часу — с бережью сил, надолго.
Я смотрел на него. Он — на меня. Где-то в камине стрельнуло полено.
Под фигурой шла подпись, старым уставом, полустёршаяся. Ректор прочёл её мне вслух, наизусть — видно было, что читал он её за жизнь тысячу раз:
— «Пришед из-за грани взрослым, чего не бывает».
Я в лица верю больше, чем в подписи, — подписи подделывают чаще. Так вот, лицо на гравюре я узнал. Не «похож на меня» — упаси бог, он и не был на меня похож: другой лоб, другая кость. Я узнал породу. Так узнаёшь своего через плац: по посадке головы, по тому, как расставлены ноги, по усталости той особой пробы, которая не от недосыпа, а от счёта — когда всё время считаешь, сколько за спиной и хватит ли тебя на них. Он считал. Тысячу лет назад, на той стене, он стоял и считал своих.
Тишина у нас в кабинете стояла долгая. Часы прошли круг, кажется.
— Теперь ты понимаешь, — сказал ректор тихо, впервые за всё знакомство перейдя на «ты», — почему я молчал. Почему смотрел на твои замеры и молчал. Почему тебе нельзя в столицу, нельзя ко двору, нельзя на эти этажи — тебя там опознают те, кто эту роспись видел не в оттиске… — Он забрал у меня страницу, вложил в конверт, но шкаф запирать не стал. Положил конверт на стол, между нами. — И почему всё это теперь бессмысленно. Тебя уже зовут, Матвей Петрович. Вызов подписан. Я две недели стоял в приёмных и выторговал только отсрочку.
Глава 26. Батин стол
В воскресенье у меня дома был обед. Не «приём», не «событие» — обед: щи, каша с салом, пироги из лавки и стол, раздвинутый до отказа, с доской поверх, потому что за штатный стол девять человек не влезают.
Дружина явилась в полном составе. Официальный повод сочинила Алёнка: «герани — год». Герани действительно был год, тут не подкопаешься.