Уже у двери меня догнало его ворчание — не мне, себе, в бумаги:
— Шкалу менять надо. Вся шкала под детей писана, а тут… Под него отдельную шкалу заводить, вот что. Так и запишем: шкала Сокольцева. Пусть потомки мучаются.
Вечером я сидел на крыльце. Дом за спиной остывал от дня: наверху Варя гоняла Митьку по арифметике, внизу Алёнка поила герань — по норме, не сколько думает, а сколько надо. У калитки, через улицу, стоял казённый человек в тулупе — первый из обещанных Крапивиным, заступил с обеда. Стоял хорошо, грамотно, вполоборота. Мне от него было спокойно и чуть-чуть смешно: дожил, пехота, — под охраной.
Я достал тетрадку и подвёл итоги, как подводят на бивуаке, коротко.
Долг закрыт. Дружина цела. Волохова горит. Скуратов сидит. Садовник — в Изнанке, и там его ждали, и это вопрос не закрытый, а отложенный. Меня зовут ко двору, и отсрочка тает. У дома ходит некто, кого не берёт Тайная экспедиция. Два взрослых пробуждения за сто лет — оба исчезли в течение года, и оба дела листал Верейский, первое — двадцать два года назад, когда никаким инспектором он ещё… стоп. А кем он был двадцать два года назад? Дописать: выяснить. И где-то под всем этим, тысячу лет глубиной, стоит на стене мужик с усталыми глазами, пришедший из-за грани взрослым, чего не бывает.
Насыщенные полгода, записал я. Посмотрим, что дальше.
Дальше было вот что: скрипнула калитка, и Митька — уже в исподнем, босиком на снег, паршивец, — высунулся и зашептал через двор:
— Бать! Бать, спишь? Там это… я забыл сказать. Мы с Севкой вчера в галерею лазили, к двери которая… Ты не ругайся! Мы одним ухом только!.. — Он оглянулся на дом и докончил совсем шёпотом: — Она громче гудит, бать. Сильно громче. И тепло от неё теперь. Как от печки.
Глава 27 Дверь, которая гудит
Утром я Митьку не выпорол. Хотя имел полное право и, между прочим, отцовскую обязанность.
Вместо этого мы сидели на кухне вдвоём, до подъёма, и он рассказывал. Каша ещё не поспела, за окном было черно, охранный человек Крапивина маячил у калитки тенью в тулупе — заступил ночной, я его по манере стоять уже отличал от дневного. А Митька рассказывал, и я слушал, и чем дольше слушал, тем меньше мне хотелось его пороть и тем больше — думать.
— Мы правда одним ухом только, бать. Севка сказал: внутрь — ни шагу, встали у поворота и всё. Он и сам не пошёл бы, он же… ну, он же по уставу весь.
— По уставу. — Я налил ему молока. — По уставу вы оба у меня наряд вне очереди получите. Дальше.
— А дальше она гудит. Громче гудит, я ж говорил. Раньше как улей была, а теперь… — он поискал слово, — как когда телега по мосту, только всё время. И тепло от неё через весь коридор. Мы шагов за двадцать встали — а щекам тепло.
— Так.
— И ещё. — Вот тут он замялся. Полез в карман, повозился, выложил на стол огрызок мела. — Я в тот раз, осенью ещё, черкнул на стене. Где трещинка кончалась. Ну, маленькая такая, волосок. Просто так черкнул, интересно было.
Я посмотрел на мел. Потом на сына.
— И?
— А теперь она дальше метки. На вот столько. — Он развёл большой и указательный. Пальца на два, стало быть. — И не одна уже. Их там… как когда лёд весной, знаешь? Ещё не трескается, а уже — вот-вот.
Двенадцать лет человеку. Никто его не учил ставить метки и мерить прирост — сам додумался, осенью ещё, «просто так». У меня в роте унтера были, которых этому три года учили — без толку.
— Молодец, — сказал я. Он вскинулся: ждал-то грозы. — Молодец, что метку поставил, и дурак, что полез. Одно другого не отменяет, так в жизни сплошь и рядом… Доедай. И вот что, Дмитрий. Про дверь — никому. Ни Саньке, ни в классе, никому. Это теперь не тайна даже. Это служба.
— А ты пойдёшь смотреть? — Глаза уже горели. — Возьмёшь?
— Возьму. Затем и возьму, чтоб ты мне метки свои показал… Варьке скажешь — ушли по хозяйству.
Варьке он, конечно, сказал в первые же пять минут — я потом по её лицу прочёл. Ну и пусть. В этом доме тайны живут часа полтора, я привык.
Вниз мы пошли вчетвером: я, Митька, Всеволод и Аглая.
Всеволод явился к прачечной раньше всех, встал у лаза и доложил — стоя во фрунт, глядя поверх моего плеча:
— Господин наставник. Признаю нарушение. Сопровождал Дмитрия в закрытую галерею без разрешения. Готов нести взыскание.
— Понесёшь. Три наряда… — я поглядел на его каменную физиономию и докончил: — условно. За то, что пошёл с ним, а не отпустил одного. Соображаешь, за что условно?