Он отпер несгораемый шкаф — я уж думал, за конвертом, но нет: за ключами. Связка была старая, тяжёлая, кольцо кованое.
— Идёмте, Матвей Петрович. Раз началось — смотреть вам. Всё равно ведь узнаете, вы из тех, кто узнаёт… Только уговоримся: то, что увидите, знали до вас семь человек за двести лет. Все семеро — ректоры.
— А теперь?
— А теперь восемь. — Он усмехнулся без веселья. — Расширяем штат. Время такое.
Шли мы долго и странно: через библиотеку, через закрытый фонд, потом дверца за стеллажом — я мимо неё сто раз ходил, шкаф и шкаф, — потом лестница вниз, винтовая, узкая. Свечей ректор не жёг: у него был фонарь с изнаночным камушком, казённая роскошь. Ступени были стёрты посередине жёлобом. Двести лет по ним ходили редко — да, видать, тяжело.
Склеп открылся за третьей дверью. Круглая палата, свод куполом, и посреди — камень.
Ну как камень. Жёрнов не жёрнов, престол не престол — плита круглая, в размах рук, вросшая в пол, и по ней те же знаки, что наверху, только тут они были целые. Нестёртые. И светились — слабо-слабо, как гнилушка, серым таким светом, знакомым мне до тошноты: ровно того разбора серость, что в том месте, где стоит на посту один усталый человек.
И гул тут был. Тот же. Только чище.
— Печать, — сказал Мещерский просто. — Сердце её. То, что видел ваш сын наверху, — край, кромка. А это — узел. Академия, Матвей Петрович, стоит не на острове. Академия стоит на пробке. Остров — это пробка и есть.
— Рассказывайте.
И он рассказал. Стоя над серым камнем, негромко, без бумаг — такое не по бумагам передают, такое передают, как он выразился, «из уст в уста, с ключами вместе».
Тысячу лет назад тут не было ни академии, ни обители. Тут был прорыв. Не чета нынешним: нынешние — порезы, а тот был — рана. Изнанка шла из него, как вода из промоины, и съела бы, по хроникам, полматерика. Основатель запер его собой. Не армией, не орденом — собой: пришёл, встал и заткнул. Как — хроники молчат, вернее, мямлят: «положил душу заслоном». Обитель поставили уже потом, сторожить. Академию — ещё позже, и ректор сказал об этом фразу, которую я записал в тетрадку в тот же вечер:
— Академию поставили тут не вопреки прорыву, а ради него. Одарённые дети, Матвей Петрович, — четыреста живых искр в стенах. Печать ими греется. Так задумано — этого уже никто не помнит, но так задумано: они тут не только учатся. Они тут… светят.
— А трещины?
— Трещины пошли давно. Лет тридцать как — заметно. — Он провёл рукой над камнем, не касаясь. — Печать старела и раньше, но старела, как старятся горы. А тридцать лет назад темп сломался. Мой предшественник писал в столицу. Я писал в столицу. Ответы… — он поморщился, — ответы у меня подшиты, могу показать, если захотите испортить себе вечер. «Оснований для беспокойства не усматривается».
Тридцать лет. Я это число уже слышал. Тридцать лет службы. Тридцать лет гаснущего дара. Тридцать лет учёта.
— Верейский тут преподавал, — сказал я. Не спросил — сказал.
Мещерский посмотрел на меня поверх очков.
— Двадцать восемь лет назад. Четыре года, кафедра изнаночных явлений. Блестящий был преподаватель, старики до сих пор… — он осёкся. Дошло до него на полуслове, и я смотрел, как доходит: как сереет лицо, как рука ищет опору. — Доступ. У него был доступ везде. Полигоны, галереи, старый форт… Он тогда ещё, — голос сел, — он ещё тогда просил хроники обители. Для «научной работы». Я сам ему выписывал разрешение, я был проректором, я…
— Аркадий Львович.
— Страницу вырвали при нём, — договорил он глухо. — Ту самую. Я двадцать лет грешил на предшественника. А хронику последним брал Верейский.
Вот так. Не буря, не гром — два старых человека стоят в подземелье над серым камнем и складывают двадцать восемь лет в одну картинку. Сеятель не по швам ходил. Сеятель тут жил. Он эту печать знал в лицо, он её обмерял, обстукивал, он тридцать лет засевал остров швами — не наугад, а по науке, по своей же кафедре: каждый шов — гвоздик в заплату. Ночь минного поля не расшатала печать. Ночь минного поля была последней проверкой: выдержит ли. Дозрел ли сад.
— Он вернётся сюда, — сказал я. — Не в столицу, не за новым урожаем по мелочи. Сюда. За этим. Тут главный его амбар, всё остальное было… грядки.
— Я знаю, — сказал Мещерский. Он уже справился с лицом — порода. — Знаю, Матвей Петрович. Я это понял на минуту позже вас, но я это понял… Вопросов у меня теперь два, и оба к вам. Первый: что вы намерены делать?
— Готовиться. Вы сами меня учили: от такой двери не караулятся.
— Учил. — Он слабо усмехнулся. — Второй вопрос сложнее. Кому говорить?