Десяток «А» выглядел как реклама империи. Рослые, вычищенные, мундиры по фигуре — не казённые, шитые. И в центре — высокий тёмноволосый парень, который двигался так, как двигаются люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Я его узнал раньше, чем услышал фамилию. Такие лица не забываются: их печатают на монетах.
— Ланской, Всеволод, — шепнула Аглая. Она вообще, как выяснилось, шептала полезное — если стоять рядом и слушать. — Первый по курсу. Род Ланских — это… ну… это Ланские.
— Понял. Это Ланские.
Инструктор — усатый дядька со следами старых ожогов на кистях — построил оба десятка и объявил парные схватки. По жребию. Жребий, понятное дело, был честнейший: первым же номером выпало «Сокольцев — свободная пара, по назначению».
— Господин инструктор! — Ланской поднял руку. Голос поставленный, слышно всем, и трибунам в первую очередь. — Дозвольте уточнение. В ясли теперь принимают с колыбели или уже с богадельни? Я к тому, что деду нужна пара по возрасту, а у нас все, увы, моложе на тридцать лет.
Трибуны грохнули. Смеялись легко, привычно — видно было, что Ланской тут вроде первой скрипки: махнул смычком, все заиграли.
Инструктор открыл рот. Я успел раньше:
— Кадет прав, — сказал я громко. — Разница-то огромная. Я за свои сорок пять успел две войны. А кадет за семнадцать лет успел… — я сделал паузу и оглядел его, как оглядывают новобранца, — …пошить мундир. Хороший мундир. Ателье не подскажете?
Секунду было тихо.
Потом трибуны грохнули снова — только теперь в другую сторону. Смех — он как речка: русло меняет мгновенно, был бы уклон. Ланской держал лицо хорошо, по-породистому, но скулы у него отвердели.
— Спарринг покажет, — процедил он.
— Всенепременно, — согласился я.
Инструктор, пряча в усы что-то подозрительно похожее на удовольствие, назначил мне пару из «А» — не Ланского, рангом пониже. Коренастого крепыша по фамилии Бурцев, грань четвёртая, аспект — камень.
— Правила простые, — гудел инструктор, пока мы выходили в круг. — Дар разрешён в четверть силы, полигон гасит остальное. До сдачи, до выхода за круг или до моего свистка. Увечья — запрещены. Кадет Сокольцев, вам… кхм… по возрасту дозволяется отказаться.
— По возрасту мне дозволяется многое, — сказал я. — Отказываться — не в списке.
Бурцев смотрел на меня со сложным лицом. Понимаю парня. Победит деда — позор, проиграет деду — позор в квадрате. Я ему почти сочувствовал. Почти.
Свисток.
Бурцев топнул — и песок подо мной вспух. Неплохо: волна пошла кольцом, у меня аж колено отозвалось. Только вот телеграфировал он этот удар всем телом за полсекунды — плечи, бёдра, вдох. На границе за такой замах инструктора били по шее. Наши инструктора, во всяком случае.
Я сместился — не назад, куда его волна меня приглашала, а вперёд и вбок, в мёртвую зону. Пацан такого не ждал: они тут, похоже, привыкли, что противник отскакивает и кидается даром в ответ. Красиво, издалека, как на картинках.
А я не отскочил. Я вошёл в клинч.
Дальше было скучно — для трибун, не для Бурцева. Захват за рукав, рывок на себя, подсечка под опорную. Земляная его броня — он в последний момент одел предплечья камнем — весила, по ощущениям, пуда полтора. Вот пусть эти полтора пуда с ним вместе и падают. Физику даром не отменишь: я всего лишь добавил его весу направление.
Упал он громко. Песок, каменная крошка, обиженный выдох. Я присел рядом, зафиксировал руку на болевом — мягко, без фанатизма.
— Сдаюсь! — просипел Бурцев, хлопая ладонью по песку. — Сдаюсь, всё!
Свисток дали с опозданием — инструктор, по-моему, забыл, что у него есть свисток.
Тихо было — как в церкви. Две сотни подростков переваривали картину: их система координат, где всё решает грань и аспект, только что легла мордой в песок вместе с Бурцевым.
— Это не по правилам! — крикнул кто-то с трибун «А». — Он же… он же без дара! Так нечестно!
Я помог Бурцеву встать — парень, надо отдать должное, руку принял и глядел без злобы, скорее с изумлением, как на говорящий шкаф.
— Нечестно, — согласился я на весь амфитеатр. — А теперь новость, дети. На войне судей нет. Тварь из прорыва свистка не ждёт и в четверть силы не кусает. Кто хочет воевать честно — тому не сюда. Тому в шахматы.
Инструктор крякнул. В графе результата — я видел, как он колебался, — вывел: «победа, Сокольцев».
А с трибуны на меня смотрел Ланской. Уже без насмешки. Так смотрят на задачу, которая не решается привычным способом — и оттого злит.
Вечером у флигеля меня ждал сюрприз: мои сидели на крыльце. Все четверо. До этого они по вечерам расползались по углам — а тут сидели рядком, и Тюфяк даже подвинулся, освобождая мне место на ступеньке.