— Здорово, служивый. Дверь твою видел. Ладонь прикладывал.
— Слышал. — Гул у него в голосе был тот же, что в плите. Одна дрожь на двоих. — Тепло — не верь. Тепло — оно… заманивает. Швы сохнут от тепла. Лопаются легче.
— Понял. Не верю… Слушай, у меня мало времени и много вопросов, а ты словами не богат. Давай так: я говорю, что понял, а ты поправляй. Печать — твоя. Ты её держишь оттуда тысячу лет. Она расходится. Сеятель — тот, что у нас Верейским звался, — тридцать лет её расшатывал и теперь идёт добирать. Так?
Пауза была короче обычного. Ему тоже, видать, надоело цедить.
— Так. Сеятель идёт за урожаем. Уже идёт. Его… ведут.
— Кто ведёт?
— Те, кому он сеял. — Часовой повернул голову, и я проследил его взгляд — туда, во мглу, где серое густело до черноты и откуда тянуло палёным. — Он думал — себе сад растит. Смешной… Все они себе растят. А сад один. И хозяин у сада… — он не договорил. Не стал. И от этого «не стал» у меня по хребту прошло холодом, потому что за тысячу лет человек, надо думать, разучился бояться всего, чего можно, — а этого вот не разучился.
— Сколько у меня времени?
— Мало. Считай сам — у тебя девочка считает хорошо, стежки слушает… — Что-то дрогнуло в усталых глазах, тень тепла. — Хорошая девочка. Глазастая. Береги.
— Берегу… Теперь главное, служивый. Когда начнётся — что мне делать? Как её держать, печать твою? Учи давай. Ты один умеешь.
И вот тут он сделал то, чего не делал никогда: шагнул ко мне сам. Мгла подалась перед ним нехотя, со скрипом почти. Вблизи стало видно, чего ему стоит каждый час: не лицо было у человека, а именно что пост — давно не сменявшийся, вросший, из последнего.
— Не как я, — сказал он. Медленно, вбивая каждое слово, как костыль в шпалу. — Слушай, Знаменосец. Слушай и запомни. Я не удержу один. Уже не удержу… — и прежде, чем я успел встрять со своим «а как же», он поднял ладонь: — Молчи. Я скажу главное, на него сил хватит. Я и тогда не удержал бы один. Тысячу лет назад. Я держал один — потому что был один. Никого не собрал. Не успел. Не умел… Гордый был, — выговорил он вдруг совсем просто, по-стариковски. — Один встал. Тысячу лет стою. Понял меня?
— Понял, — сказал я тихо.
— Не понял ещё. Поймёшь… — Мгла уже брала меня, выпихивала, знакомо и мягко. Он не отворачивался, смотрел — и последнее его слово догнало меня на самом краю, там, где серое переходит в сон: — У тебя — есть кого собрать. В этом вся разница, Знаменосец. Другой нет.
Проснулся я до света и до горна, разбитый, но с ясной головой — так бывает после разговоров, которые всё расставляют. Полежал. Послушал дом: Алёнка посапывала, Варя во сне что-то доказывала — и во сне доказывает, порода, — за окном скрипел снегом дневной казённый человек, сменивший ночного.
Есть кого собрать. Вот, значит, как это будет. Не знаю ещё когда, не знаю, выстоим ли, — а как, уже знаю. Легче от этого не стало ни на золотник. Стало прямее, а это, пожалуй, ценней.
До каши я успел записать в тетрадку по пунктам: Аглае — счёт стежков, срок вывести к пятнице. Тюфяку с Лукичом — свод, лес через Софью. Ланскому — письмо отцу. Волоховой — роспись секторов, вторая, поверх турнирной. Ректору — доложить про «его ведут»: пусть старик пишет в свою столицу хоть в десятый раз, теперь есть чем напугать…
Дописать я не успел. В дверь постучали — рано, зло, по-казённому. На пороге стояла Волохова: шинель внакидку, в руке телеграфный бланк, и по лицу её я всё понял раньше слов, только не понял ещё — что именно всё.
— Читайте, — сказала она. — Вслух не буду, горло не поворачивается.
Я взял бланк. Депеша была из столицы, по церемониальной части, с орлами: «…Высочайше назначен смотр Пятой имперской академии… делегация двора, чины министерств… его императорское высочество наследник цесаревич изволит присутствовать лично…»
— Смотр, — сказал я. — Императорский смотр. Когда?
— Дата внизу.
Дата стояла внизу. Через десять дней.
Я смотрел на эти цифры, и печка моя под рёбрами поднялась в стойку второй раз за двое суток. Десять дней. Полный двор, министры, наследник, четыреста детей и делегация — всё в одних стенах, на одной пробке, над одной расползающейся заплатой. Кто-то скажет — совпадение. Кто-то скажет — честь академии, надо готовить парад.
А я стоял и видел это так, как увидел бы он: зал, полный самых дорогих заложников империи. Максимум свидетелей. Максимум урожая.
Сад созрел, и садовник назначил день уборки.