Глава 28. Смотр
Десять дней — это много или мало?
Смотря для чего. Для парада — мало: церемониймейстеры, прибывшие на третий день, хватались за головы и слали в столицу депеши, что «в отведённые сроки надлежащий блеск невозможен». Для обороны — тоже мало, но обороне депеш слать некому, оборона просто работает по двадцать часов в сутки и молчит.
Мы работали по двадцать часов и молчали.
Хитрость была вот в чём: готовить оборону в стенах, где готовят парад, — оказывается, удобно. Парад всё прикрывает. Таскают доски на трибуны? Таскают. Ну и Тюфяк с Лукичом таскают лес в галереи — кто там разберёт, какие доски куда. Кадеты маршируют от зари до зари? Маршируют. А что маршруты у них странные, с заходом во все подвалы и с отработкой «разойдись по укрытиям» на счёт десять, — так это, господа церемониймейстеры, новая строевая метода, столичная, вы разве не слыхали?
Не слыхали. Записали себе. Может, в столице теперь введут — вот смеху-то будет.
Роспись мы с Волоховой писали ночами, во флигеле, поверх старой турнирной. Она чертила сектора, я расставлял людей, и раза три на дню мы ругались — по-хорошему, по-штабному, до хрипа и с картой между нами.
— Цитадель мала, — она стучала карандашом по плану. — Четыреста детей плюс двор — туда не влезет и половина. Значит, режем: младшие и делегация — в цитадель, старшие курсы…
— Старшие — не прячутся. Старшие — в расчётах. Они после минного поля обстрелянные, грех не…
— Обстрелянные! Им по шестнадцать!
— Ольга Дмитриевна. Мне на минном поле четырнадцатилетняя огонь коробки вела. Вы её саму спросите, где она хочет быть, когда начнётся: в подвале или на валу. Только отойдите на шаг — плеваться будет далеко.
Она бросила карандаш. Подняла. Посмотрела на меня поверх карты.
— Ненавижу, что вы правы. Замечаете, как часто я это говорю в последнее время?.. Ладно. Старшие — в расчётах. Но списки утверждаю я, и слабонервных вычёркиваю я, и спорить…
— И спорить не буду. Ваши списки — закон.
Вот так и писали. К пятому дню роспись стояла: сектора, тройки, точки сбора, сигналы. Аглаин счёт стежков дал срок — она вывела его в пятницу, как обещала, и цифра мне не понравилась ровно тем, что совпала: заплата, по её выкладкам, доходила до края «дней через девять, ну через двенадцать, я же не по учебнику считаю, учебников про такое нет». Смотр стоял на десятом дне. Либо у Изнанки со двором общий писарь, либо садовник умел читать расписания. Я ставил на второе.
Лукич в эти дни был прекрасен. Я его таким и не видел: старик помолодел лет на пятнадцать, летал по академии со связкой ключей, и хозяйство его выдавало на-гора такое, чего в описях не значилось отродясь.
— Ракетницы, Матвей Петрович, по описи не значатся-с, — докладывал он, выкладывая на верстак четвёртую. — А раз не значатся — их нет. А раз их нет, то и спрашивать потом не за что. Философия-с… Тут вот ещё фальшфейеров ящик — тоже, представьте, нету его. Двадцать лет как нету, я проверял.
— Богатое у тебя «нету», Лукич.
— Хозяйство, ваше благородие, — он поднял палец, — это искусство иметь то, чего нет, и не иметь того, что есть. Меня этому ещё покойный каптенармус Гвоздев учил, а его в оборот брали трижды — и трижды выпускали с извинениями… Козу я, кстати, со двора убрал от греха. К куме на хутор. Коза — она живая душа, ей под этим стоять незачем.
И вот по этому «козу убрал» я понял, что старик всё понимает. Про смотр, про дверь, про всё. Не знаю, откуда, — да и знать не хочу: у Лукича свои источники, и работают они, подозреваю, получше телеграфа.
А Скуратова не было.
Странная вещь, скажу я вам, к которой я оказался не готов: мне его не хватало. Кабинет проректора занял ревизор из столицы — человек-промокашка, серый, вежливый, подписывающий всё, что кладут, — и с ним нельзя было воевать. Со Скуратовым было можно. Скуратов был враг понятный, домашний, со своими повадками: знаешь, где взовьётся, знаешь, чем купится, об него можно было точить дружину, как об брусок. А промокашка… промокашке я принёс на подпись роспись дежурств — липовую, конечно, верхнюю, — и он подписал не глядя. Даже обидно. Через такого и врага не наживёшь, и дела не сделаешь — пустое место с печатью.
Дожил, пехота: по проректору скучаю. Аннушка бы сказала — старость. И была бы, как всегда, права наполовину.
За два дня до смотра прибыл авангард двора — и стало не до лирики. Академию вымыли до звона. Плац разметили. В актовой зале повесили штандарты, и церемониймейстер — бархатный такой человек, голос как у виолончели — репетировал с ректором порядок представления: кто где стоит, кто когда кланяется, на какой минуте подают наследнику список отличившихся.