— Матвей Петрович. — Голос тоже сел, шелестел. — А вы постарели.
— Кто б говорил.
— Справедливо. — Он усмехнулся половиной рта. — Изнанка, знаете ли, не курорт. Там с меня… взяли за постой. Дорого взяли. — Он повёл палкой в сторону поющего камня, буднично, как указкой. — Потому закончим быстро. Отойдите от печати. Вы мне даже не мешаете, вы мне — досаждаете, а это хуже.
Я не отошёл. Стоял между ним и камнем, держал свои нити внатяг, и кровь у меня в носу уже не спрашивала разрешения.
— За печатью пришли? Урожай собирать?
— За печатью? — Он поднял брови, и вот тут я впервые за всё знакомство увидел на этом лице настоящее удивление. — Господь с вами. Печать мне не нужна, Матвей Петрович. Печать нужна им. Мой гонорар — то, что под ней хранилось хуже всего. — Палка качнулась и указала на меня. — Вы. Ваш дар, ваша метода, ваш канал. Тридцать лет я собирал по искре, по капле, крохоборствовал… а тут — целый Знаменосец. Живой. Обученный. Уже раскрытый. Я вас, голубчик, три месяца назад ещё не понимал, чем беру. А теперь понимаю: мне вас донесут. — Он кивнул наверх, туда, где за камнем и сводами стояло на склоне молчаливое оцепление с фонарями. — Печать вскроют без меня. Моё дело — вы. Такой у нас… подряд.
Подряд. Он и о себе теперь говорил, как о наёмной артели. Тот, у брода, был садовник и хозяин. Этот был — работник. Часовой так и сказал: сад — не его. А работникам, между прочим, платят по сдаче работы, и что-то мне подсказывало, что расчёт с ним затеют не серебром.
— Пётр Данилович, — сказал я. — Вас же самого в расход. Вы умный человек, тридцать лет учёта. Неужели не посчитали?
По лицу его прошло что-то — быстро, как тень от птицы. Посчитал. Всё он посчитал, вот в чём ужас: посчитал и согласился, потому что торговаться там, откуда он пришёл, было нечем.
— Все мы кому-нибудь должны, — сказал он ровно. — Начинайте, Матвей Петрович. Сопротивляйтесь. Мне нужно, чтобы канал был под нагрузкой — брать удобнее.
И ударил.
Про драку на нитях я вам уже рассказывал — у брода, за Гришу. Так вот, забудьте. У брода была возня в сенях. Тут началась война.
Серых петель было не одна — десятки. Они шли волнами, внахлёст, с оттяжкой: одни — на мои нити, что держали печать, другие — на меня самого, на канал, под корень. Каждую я рвал уже знакомым манером, поперёк, зубами, — но их было много, а я один, и держал я, помимо него, ещё и печать, а он — только меня. Арифметика его была правильная. Арифметика всегда была его сильным местом.
Первую минуту я выстоял. Вторую — выстоял. На третьей он снял с меня две нити с печати — просто срезал, как срезают бельевую верёвку, — и трещина по кругу камня рванулась сразу на ладонь, и из неё дохнуло так, что фонарь у лестницы погас.
И вот тогда сверху пришли шаги.
Много. По всем лестницам разом — топот, живой, сбивчивый, с дыханием, со скрипом ремней. Первым в палату влетел Гриша — чёрный, обгорелый, страшный. За ним Софья, Аглая, Тюфяк с ломом. Потом — Бурцев. Потом пошли те, кого я не звал по именам, потому что имён их всех не знал: старшие курсы, «ашники», гарнизонные унтера, фельдшер глузмановский с закатанными рукавами…
«Батя зовёт всех» — было передано по трубе. И все — пришли. Верхнюю оборону, как выяснилось потом, Волохова свернула в кольцо у входа в галереи и держала теперь одним периметром: рискнула. Единственный раз за ночь она нарушила собственную роспись — и попала в точку.
Верейский попятился. На пол-шага — но попятился.
— Дети, — сказал он. — Опять дети. Что вы всё детьми, Матвей Петрович, это же…
— Это не дети, — сказал я. — Это дружина. Учёт поправьте.
А дальше случилось то, ради чего я это всё пишу. Не для красоты — для протокола. Потому что такое надо записывать точно.
Я не успел ничего скомандовать. Не успел объяснить, попросить, построить. Я только повернулся к своим — кровь по подбородку, нитей уже не хватало, печать выла, — повернулся и открыл рот.
И Гриша шагнул первым и взял меня за плечо.
— Бери, — сказал он. — Чего смотришь. Как у брода, только теперь не жалей.
И пошло. Софья — ладонь на другое плечо, холодная, твёрдая. Тюфяк — лапищу на спину, и через неё сразу потекло ровное, глинистое, надёжное. Аглая. Бурцев. Первогодок с заячьей губой — этот-то откуда взялся, ему в цитадели положено… Ладони, ладони, ладони. Кто не доставал до меня — клал руку на того, кто достаёт. Цепью. Кольцом. По всем лестницам вниз стояли люди и держались друг за друга, и по трубе — я слышал — Митька кричал наверх: «Держитесь за кого-нибудь! Все! Так надо, батя делает!..»