Уроки Николая Сергеевича Столярова обещали новое, неизведанное. «Он-то даст мне героические роли, — думал я. — Он найдет во мне качества, которых еще никто не касался, откроет мне тайны больших страстей и переживаний. Теперь мое будущее зависит только от него». Я ему верил, и готов был совершить невозможное.
Заглянув в один из классов, где занималась моя старая группа, я как вкопанный остановился на пороге: на меня невозмутимо смотрел Анатолий Сердобинский. В светлой курточке, в полотняных штанах, ленивый, как бы расслабленный весь, он демонстрировал Ирине Тайнинской свою жонглерскую ловкость — подкидывал я ловил три яблока.
— Как ты сюда попал? — спросил я, подойдя нему. — Ты пересдавал экзамены?
— Нет, я лишь исправил историческую несправедливость, — ответил он, не переставая подбрасывать яблоки. — Мы с тобой с одинаковым успехом провалились..
— Но после приговора, какой тебе вынес Михаил Михайлович, я бежал бы отсюда без оглядки…
Одно яблоко упало, Анатолий хотел поднять, но раздумал и носком ботинка отшвырнул его под рояль.
— Ты бежал бы, а вот я не бегу. У нас с тобой разная природа.
Меня поражала самоуверенность и упорство, с которым он лез напролом.
— Значит, опять тетушка вывезла?
— Да хоть бы и так. И какое тебе дело до всего этого, позволь тебя спросить?
— Правда, и что вы все к нему пристаете? — вмешалась Ирина. Взгляд ее мне показался в эту минуту чужим, нос зло заострился. «Зачем она защищает его?» — мельком подумал я и спросил Сердобинского:
— Что ты за человек, скажи? Тебя гонят, а ты лезешь. Раз не приняли — ты просочился. Второй раз выгнали — ты опять пролез. На будущий год выгонят — опять пробьешься. Ты же плохой актер. Неужели ты этого не понимаешь?
— Лучше быть плохим актером, чем плохим геологом или инженером. — Он сказал это цинично, не заботясь о том, какое впечатление произведет. — Это, по крайней мере, ни к чему не обязывает. И вообще, я не тщеславен и не стремлюсь быть личностью выдающейся. А в сварщики или там в шоферы я не пойду. Это поле деятельности я охотно оставляю за тобой. Каждому — свое. Моя стихия — искусство… В театрах сколько плохих актеров, посчитай-ка! Найдется и мне местечко.
Внешне спокойный и ироничный, он с издевательской легкостью бросал ответы; во мне все клокотало от возмущения. И, не сдержавшись, я схватил его за отвороты курточки:
— Ты бездельник! Уходи отсюда! Дай место другому, кто способнее!
— Уходи сам, если хочешь, а меня не тронь, — прошептал Анатолий, с силой отрывая от себя мои руки.
— Вы с ума сошли! — Ирина оттащила меня в сторону. — На тебе лица нет. Как тебе не стыдно?
— Это ему должно быть стыдно. Он занимает чужое место. Ржавчина…
— Тише, не рвись. — Ирина почему-то крепко держала мою руку. — Каждый устраивается, как может. И не такой уж он плохой, как тебе кажется. Ты его совсем не знаешь.
— А ты знаешь? Может, и одобряешь?
Ирина отстранилась от меня:
— С тобой невозможно разговаривать. Ты невменяем.
«А вот Нина бы так не сказала: «Каждый устраивается, как может». Нина была бы на моей стороне», — подумал я, с отчаянием глядя вслед Ирине.
…Столяров прибыл в школу прямо из театра, с репетиции, утомленный, озабоченный. Он надел очки, раскрыл папку, нахмурился и сразу стал похож на ученого. Прихлопнув папку ладонью, он спросил меня внезапно и резковато:
— Кого бы ты хотел играть?
— Павла Корчагина, — ответил я, может быть слишком поспешно.
Он на секунду задумался, чуть выпятив чисто выбритые губы.
— Что же… выбор правильный, это — твое… Но играть ты будешь дьячка из рассказа Чехова «Ведьма».
В первую минуту хотелось верить, что он пошутил. Но Николай Сергеевич был серьезен, деловит и решителен, и мне вдруг почудилось, будто передо мной открылась пропасть, откуда дохнуло стужей; сердце заныло, как при полете вниз: слишком велика была высота — от Корчагина до дьячка…
— Павел Корчагин тебе близко, — внушал мне Столяров, — молод, горяч, смел. За этими качествами ходить далеко не придется — они рядом, в тебе. А дьячок?.. Поди-ка поищи его. Подумай и скажи.
Я смутно помнил рассказ «Ведьма», но спорить и протестовать не решился — достаточно у меня было споров с Аратовым.
Вечером я почти с суеверным трепетом взял книжку рассказов Чехова. Что это за пугало такое, дьячок? Что в нем кроется для меня, победа или поражение, и как к нему подступиться?
«Дьячок Савелий Гыкин лежал у себя в церковной сторожке на громадной постели и не спал, хотя имел обыкновение засыпать в одно время с курами. Из одного края засаленного, сшитого из разноцветных ситцевых лоскутьев одеяла глядели его рыжие, жесткие волосы, из-под другого торчали большие, давно немытые ноги… Робкий свет лампочки осветил его волосатое, рябое лицо и скользнул по всклокоченной, жесткой голове…»