— Я предупреждал тебя, что с Яякиным тебе не по пути, — заметил я. — У тебя своя дорога.
Широков как будто не расслышал моих слов, думая вслух.
— А бывает, что и поздно. Возвращаться поздно, слишком далеко зашел…
— Ты бы вот все это и рассказал Николаю Сергеевичу, — подсказал я ему.
— А что? И расскажу. — Леонтий был полон решимости. — Расскажу и слово дам. А слово я держать умею.
Широков привязался к Столярову, приходил к нему домой советоваться по каждой роли или эпизоду или просто так, посидеть…
Вот и сегодня ему надо было просить совета у Николая Сергеевича: он уже снимается в картине, а его «сватают» на роль во вторую — соглашаться или нет, потому что роль «так себе». Леонтий кивнул мне головой и вопрошающе взглянул на Николая Сергеевича.
— Ты что, Леонтий? — спросил Столяров.
Леонтий, чуть сгорбившись, робко потоптался у двери, точно боясь переступить порог, тронул нос согнутым пальцем и попросил сдержанным баском:
— Я на два слова…
— Знаю я твои «два слова», — сказал Николай Сергеевич и положил руку на завязанное горло. — Устал я сегодня. Говорил много, Ракитин вот пришел.
— Я не гордый, Николай Сергеевич, — усмехнулся Леонтий. — Я и в другой раз зайду.
Столяров молча улыбнулся ему.
Мы вышли вместе. Был уже вечер, в пролеты между крышами домов виднелось майское небо, густо-синее и чистое; огни еще не зажглись, и сумерки тоже казались синими. Некоторое время шли молча, потом Леонтий спросил:
— Зачем ты к нему приходил?
— Да так… — пробурчал я. Настоящую причину моего визита открывать не хотелось.
— Секретничаешь, значит? Ну-ну… — Леонтий мерил переулок размашистыми шагами; он ободряюще улыбнулся и похлопал меня по плечу: — Ничего, старик, не печалься, все утрясется. С кем не случается такое… Помни: что бы ни случилось, все к лучшему…
Я воспринял его сочувствие настороженно: «Неужели он узнал о моем решении? Я ни с кем еще не делился этим, кроме Столярова…»
— Что ты имеешь в виду? — спросил я с подозрением.
— Твои дела. Сердечные, конечно. С Ниной так и не встречаешься? Жаль.
— Чего тебе жаль?
— Жаль, что я не нравлюсь ей, — лучшей мне не сыскать. Замечательное существо она!
«Так вот он о чем, — успокоился я усмехаясь. — Странно: все считают своим долгом расхваливать мне Нину — Никита, Леонтий, Саня, как будто я меньше их знаю, какая она».
— А с Тайнинской, выходит, врозь теперь?
Я приостановился и спросил придирчиво:
— Почему врозь?
— А разве нет?
— Если ты два раза встретил ее с Сердобинским, то и вывод готов — врозь? Кокетство и каприз, больше ничего. Ты же ее знаешь.
Леонтий удивленно и протяжно свистнул:
— Вот оно что!.. А я-то думал…
Выйдя на улицу Горького, он взглянул вдоль нее в сторону Кремля, потом, обнимая меня, улыбнулся загадочно:
— Вечер как по заказу. Прогуляемся, старик. Я обещал зайти к одной знакомой, проводи меня.
Мы не спеша стали спускаться к Манежной площади.
— Я где-то вычитал, — обратился ко мне Леонтий, — что по этой улице любил ходить Маяковский. Знаешь, как он шел? Вот так, посмотри, — как хозяин. — Леонтий зажал в углу рта папиросу, чуть-чуть сдвинул на бровь шляпу, расстегнул пиджак, сунул руку в карман брюк, хворостинка заменила трость, и, огромный, мрачноватый, начал «ветры улиц взмахами шагов мять». Пересекая Советскую площадь, он покосился вправо и проворчал добродушно и строго: — «Сидите, не совейте в моем Моссовете…»
Я остановился изумленный — до чего похож! Таким, должно быть, и был Маяковский. Мужественный и страстный образ поэта ни на минуту не покидал Леонтия… Выпадет ли когда-нибудь на его долю счастье предстать перед народом в образе великого поэта?..
Зажглись фонари, улица как бы очнулась от печальной сумеречной задумчивости, и сразу стало видно, что вокруг полно оживленных и веселых людей. В ту весну Москва веселилась бурно и самозабвенно. В праздничные вечера небо озарялось фиолетовыми дрожащими полосами прожекторов; на площади Маяковского, на Пушкинской, на Манежной играли духовые оркестры, и толпы людей танцевали, кружась и напевая; на деревянных помостах пели и плясали женщины в старинных цветастых сарафанах; в парках устраивались карнавалы с фейерверками, и молодежь беспечно шумела до рассвета; рестораны и кафе были переполнены; из раскрытых окон квартир неслись звуки патефонов и возбужденных голосов… Плескалась и лилась через край радость — от полноты чувств, от довольства жизнью. Казалось, не будет конца этому празднику…