— Помогай старшине, — сказал я.
Оня Свидлер тотчас заторопил его:
— Беги раздай кашу и тем же аллюром назад!..
Хохолков схватился за ведро. Прокофий, задержав его, попросил:
— Для меня оставь на дне ведерка. Не забудь, Хохолок… И считай меня за двоих…
Самолеты налетали еще два раза. Но бомбили давно переправившиеся через реку и отходящие в восточном направлении наши части, стремясь истрепать их прежде, чем они займут прочные оборонительные линии. Вражеские штурмовики кружились и над холмами. Бой за высоты разгорался все сильнее, звучал на самой высокой ноте, — струна была натянута предельно. Вот она, должно быть, лопнула… С высот короткими перебежками скатывались едва различимые фигурки людей. Они задерживались на минуту, стреляли, дымки вспыхивали белыми одуванчиками и исчезали.
С левого берега били еще уцелевшие пушки. Через наши головы летели, с воем ввинчиваясь в воздух, снаряды, рвались где-то за буграми…
В полдень, осторожно прокравшись по мосту, в роту пришел майор Языков, толстенький, запаренный; круглое, с туго налитыми щеками лицо его было, как и вчера, залито по́том, и он, разговаривая, так же раздраженно встряхивал головой, разбрызгивая соленые капли.
— Как у вас? — Он с надеждой поглядел бледными глазами навыкате сперва на меня, затем на политрука Щукина.
— Нормально. — Щукин кивнул на бойцов, прижавшихся к земляной береговой стенке.
Наши войска, скатившись с холмов, отступали к реке.
— Переправу оборонять до последнего вздоха!.. — выпалил майор Языков, остановив на мне бледные выпуклые глаза, в которых, казалось, навсегда заледенел страх. — Вас будут поддерживать две батареи. — Вздрогнул от близкого разрыва мины и, привстав на носки, ткнулся мокрым лицом мне в ухо, прошептал сдавленно: — В случае чего — переправу взорвать! Хоть у меня на том берегу и подготовлены подрывники, но всякое может случиться…
— Чем взрывать? — Отодвинувшись от майора, я показал на пустые ящики из-под патронов, на несколько гранат, оставленных Оней Свидлером про запас.
Майор, стряхнув с тугих щек едучие капли, вдруг возвысил как-то сразу отвердевший голос:
— Чем хотите — злостью своей взрывайте! — Он как будто вырос на наших глазах. — Переправа не должна достаться врагу исправной. Уходить будете последними! — выкрикнул он резко и визгливо, как бы заглушая в себе жалость к нам: знал, мы были обречены на гибель.
По мосту, белея повязками, прошли раненые. А вслед за ними повалили красноармейцы, выбитые с высот.
— Гляди, удирают, как по нотам, на рысях! — с насмешливым осуждением заметил Чертыханов и на всякий случай снял с шеи автомат.
— Задержи их, — сказал Щукин спокойным, почти равнодушным и каким-то осевшим голосом. — Всех положить в оборону.
— Да, в оборону! — подхватил майор Языков; он вскарабкался в порыве решительности по насыпи, выскочил на настил и торопливо выхватил из кобуры пистолет. Чертыханов с автоматом и повар Хохолков с гранатой встали рядом с ним.
Бойцы, с такой надеждой стремившиеся к спасительной переправе, вдруг наткнулись на непредвиденный заслон, остановились в недоумении.
— В оборону! — срывающимся, отчаянным голосом крикнул майор Языков, расходуя последние остатки своего мужества и подкрепляя слова выстрелом вверх. — Марш в оборону! Все! Живо!
Подбежавшие к мосту красноармейцы растерянно оглядывались то назад, где по всей пойме рассыпались люди и трескуче хлопали мины, то на майора, стоявшего между Хохолковым и Чертыхановым в самой беспощадной решительности, то на цепочку бойцов, приткнувшуюся к обрыву, на Суздальцева и Бурсака за пулеметом, угрожающе направленным на них, в лицо. Они не знали, что предпринять: кинуться ли на мост, и, отшвырнув майора с двумя бойцами, перемахнуть на тот берег или встать в цепь.
Коренастый, крепкий парень с широкими скулами и мрачным взглядом больших темных глаз переложил винтовку из левой руки в правую и, протолкавшись сквозь кучку бойцов, подступил к майору.
— Почему не пускаете? Вы идите туда, — резким жестом, не глядя, ткнул в сторону высот, — там фашиста не пускайте!
Мы с политруком Щукиным поспешили на помощь майору: толпа жаждущих перебраться на спасительный берег все увеличивалась. Я взглянул в темные, налитые тоской и страхом глаза коренастого бойца, на его широкие скулы, туго обтянутые коричневой, точно обожженной кожей, на белые от сухости и жажды губы в трещинах и подумал с жалостью и сочувствием: «Ох, повидал виды парень!..»