В лесу, зыбко колыхаясь, туманился горький дым. Просачиваясь сквозь ветви, он закрывал луну; свет ее увяз в чаду, потух. Горячая волна ударила в лицо. Сбившись в кучу, мы оторопело стояли поодаль от огня. Разрастаясь с каждой минутой, он двигался к заводу. Было жарко, душно, боязно, гарь щипала в носу и гортани.
— Расходись в цепь! — скомандовал Тимофей Евстигнеевич. — Затаптывайте ногами огонь! Глуши его ветвями! Навались, ребята! Так его, так!
Сосновой ветвью он пытался сбить со ствола пламя, оно, отражаясь, танцевало в стеклышках его пенсне. Пенсне часто сваливалось и болталось, повиснув на ниточке. Пиджак на учителе был расстегнут, концы шарфа касались земли.
Мы глушили красные змейки огня ветвями, топтали их так, что ноги припекало сквозь подошву. Но огонь неукротимо поднимал голову и полз все дальше. Я понимал, что таким образом его трудно остановить: люди должны действовать по-другому. Увлекшись, Тимофей Евстигнеевич, должно быть, не замечал, что здесь никого, кроме нас, не было. Рабочие, по-видимому, тушили где-то в другом месте, ближе к заводу: оттуда слышались неразборчивые крики, стук топоров, треск и шум поваленных деревьев.
Огонь врывался в укромные лесные уголки, кружился, охватывая деревья дымом. Все ребята были заняты делом, только Санька был поглощен игрой пламени.
— Отойди, сгоришь! — крикнул ему Никита.
Но Санька даже не повернулся, будто окаменел, руки висели вдоль тела, губы беззвучно шевелились. Он глядел, как золотые струйки стекали по стволам, расплывались по земле, слизывая прошлогодние листья, хвою, валежник. Огонь прядал вдруг к самым верхушкам; напоровшись там на ежовые иглы елей, рассерженно трещал, шипел, рассыпался дождем искр. И чудилось, будто рыжие белки испуганно метались по сучкам, махали пышными хвостами.
Вот красная грива махнула над головой Саньки, потекла книзу за его спиной. Санька встрепенулся и отпрянул, но не назад, а вперед. Одной рукой он заслонил лицо, другой как бы отмахивался от хватающих его цепких багровых лап. Наткнувшись на ствол, он присел. Лена вскрикнула, ребята всполошились. Тимофей Евстигнеевич толкнул меня:
— Хватайте его скорей!
Мы с Никитой бросились к Саньке, выхватили его и отшатнулись назад. Учитель встревоженно спросил:
— Глаза целы?
Санька ошеломленно глядел на окруживших его ребят, кашлял, вытирал выжатые дымом слезы.
— Ах, черт! Ну и силища!.. Вмиг головешкой сделаешься. — Внезапно рассмеявшись, он спросил, вскинув подпаленные брови: — Как это я угодил?
— Может, тебе там клад почудился? — ввернул словцо Иван.
— Балда ты! — беззлобно выругал Никита Саньку, присев возле него на корточки. — Куда тебя понесло?
В это время появился Сергей Петрович; растолкав ребят, он наклонился над Санькой:
— Обжегся? — И, выпрямившись, повернулся к учителю, строго приказал: — Тимофей Евстигнеевич, ведите всех на просеку, очищайте ее от валежника. Там людей не хватает. — Сергей Петрович устало провел ладонью по серому от копоти и пепла лицу, кашлянул и, не сказав больше ни слова, скрылся в дымном лесу.
Чем дальше мы отходили от пожара, тем становилось прохладней. С этой стороны завод мы видели первый раз, и он показался нам незнакомым. Широким веером плескалось за ним зарево, и все цехи, наша школа, водонапорная башня, мостовая — было залито текучим зловещим светом.
Рабочие валили деревья, удлиняя просеку, расчищали землю от валежника.
Поскидав одежду, мы начали сгребать сучья. Я заменил, что в некоторых местах чьими-то руками был аккуратно разложен сухой свежий хворост, — конечно, для того, чтобы огонь мог перебраться по нему через просеку. Я сказал об этом Тимофею Евстигнеевичу. Разгибаясь, он кивнул головой:
— Да, да, я вижу, Дима.
Изредка то там, то здесь раздавались короткие предостерегающие возгласы: «Поберегись!» — и вековая сосна, медленно опрокидываясь, с треском и стоном рушилась наземь.
До самого утра ползали мы по земле среди свежих пней, собирали валежник.
Начало светать. Зарево таяло, никло, но черные рукава дыма все еще шарили высоко в небе.
Прибыла воинская часть. Солдаты плотным кольцом охватывали завод…
Было по-весеннему свежо. Тимофей Евстигнеевич присел на пенек, размотал шарф, распахнул пиджак и с облегчением потер шею и грудь. Он раздумчиво и устало улыбался. Мы расселись вокруг него и молча наблюдали, как он потирал руки, близоруко щурясь.
Из жуткой тучи дыма, нависшей над заводом, серыми хлопьями падал пепел. Взошло солнце. Оно нестерпимо сияло, будто весь жар лесного пожарища сгустился в его раскаленном диске. Но вот опаловое облако заволокло солнце; оно проступало сквозь него мутным яичным желтком, без лучей и без блеска. Деревья, черные и голые, стояли как тени; сучья еще курились.