Я отошел к окну, подумав про Сердобинского: «Рисуется, играет… На словах боек». Но, понаблюдав, как просто, естественно и вместе с тем смело ведет он себя, я тут же возразил: «Нет, он не играет. Такой уж он есть… Быть может, он и прав — старички-то сказали свое, теперь пусть посторонятся — очередь за нами. Надо настойчивее предъявлять права на роль в искусстве».
Я одернул рубашку под пиджаком, огляделся увереннее.
В углу стоял огромного роста парень в тяжелых сапогах, с красным рубцом-шрамом на щеке и, яростно раздувая ноздри, беззвучно шевелил губами — должно быть, повторял текст; большие кулаки его сжимались. Когда кончился приступ этого необычайного возбуждения и глаза наши встретились, я увидел его улыбку, широкую, простодушную и застенчивую. Кто он, так не похожий на многих, откуда? Я почувствовал в нем что-то родственное, свое…
По залу, наискосок, прошла девушка с неправдоподобно тоненькой талией, перетянутой красным ремешком; в ее взгляде было что-то странное, непонятное — он невольно приковывал к себе… Она приблизилась к группе девушек, и я услышал капризный ее смешок.
Парни и девушки все прибывали, нарядные и взволнованные, и в зале становилось все более тесно. Всюду — шепот, полные ожидания взгляды, нервное возбуждение; на стук, громкие шаги, скрип двери резко оборачивались.
Но вот появился невысокий, несколько полный и подвижной старик с негустыми седыми волосами, добрым утиным носом на чисто выбритом простоватом лице, с синими смущенными глазами под седыми лохматыми бровями. Это был народный артист Михаил Михайлович Бархатов, председатель комиссии. Он торопливо скрылся в боковой комнате.
Разговоры в зале оборвались, наступила жуткая, почтительная тишина. Только Сердобинский демонстративно громко кашлянул, сдвинув стул.
Некоторое время за дверью было по-прежнему глухо и затаенно. Затем вышла секретарша и, прикрывая спиной дверь, заглянула в список. Она вызвала первого экзаменующегося.
Все бесшумно, как бы на цыпочках, подступили к двери; сквозь нее пробивались невнятные слова, внезапные вскрики, пение…
Одних комиссия задерживала долго, другие выходили, не дочитав первого стихотворения, — красные или бледные, с блуждающим взором.
Красивая девушка в голубом платье и золотых концертных туфельках кусала кончик платка, чтобы не заплакать, — она только что рассталась с комиссией; девушку окружили с расспросами.
— Ох, не знаю, — почти простонала она в ответ.
Следом за ней выскочил парень в вышитой косоворотке, бледный, с каплями пота на лбу.
— Ну и попарился! — произнес он с каким-то веселым сокрушением. — Не так-то, видно, просто пробиваться в артисты… — Отчаянно махнул рукой и крупно зашагал прочь…
Анатолий Сердобинский пробыл там долго и вышел растерянным, губы его дрожали; не задерживаясь, он направился к выходу, и кто-то сказал ему вслед:
— Не приняли…
Сердобинский оборвал шаг, повернулся и бросил с вызовом:
— Небрежен ветер жизни: мог и не той страницей шевельнуть. Москвина тоже не приняли в Малый театр.
Я догнал его уже на лестнице, тронул за рукав:
— Расскажите, как там?
Он сердито огрызнулся:
— Иди к черту!
Я испугался не на шутку: что ж тогда будет с нами, со мной?..
Мне удалось протиснуться вплотную к двери. В узенькую щель комиссию не было видно, открывалась лишь площадка, где останавливались экзаменующиеся, зато хорошо все слышалось.
Только что вызвали парня со шрамом на щеке, Леонтия Широкова: он оказался лесорубом с Керженца. Он жмурился от сильного света, сутулился, смущенно свесив руки, — так, должно быть, чувствует себя перед людьми голый человек. Кто-то спросил его про шрам, и Широков сдержанным басом ответил:
— Медведица погладила…
На просьбу рассказать он, помедлив, согнутым пальцем тронул нос и проговорил:
— На делянке это случилось, в лесу… Зима, сугробы кругом. Пробираюсь по пояс в снегу — от сосны к сосне. Электропила со мной, провод тянется… Поваленное дерево попалось, лезу через него — мало ли в лесу поваленных деревьев! — прыгаю на другую сторону… Прыгаю и — с головой проваливаюсь в какую-то яму, что под снегом хоронилась. Сразу пахнуло на меня теплом, и запах такой смрадный в нос ударил, словно онучи тут сушились… Гляжу, а передо мной — батюшки мои! — оскаленная медвежья морда! Оказывается, к медведице в гости угодил, прямо, так сказать, в спальню… Гость-то был нежданный, ну она и осердилась, заворочалась, зарычала… Испугался я, конечно… даже слишком — ножа нет, пила задела за корягу, не вытянешь вгорячах… Выбраться из ямы поздно, зверь на задние лапы садится — сцапает сзади, всю шкуру спустит. Схватиться бы с ним, да развернуться негде, тесно — осилит, подомнет… Кричу, а голос не слушается, как во сне бывает. Что делать?.. И вдруг осенило! Рванул провод, оторвал от пилы и, оголенный-то, сунул медведице в пасть! Ну и убил… Но она напоследок все-таки достала меня лапой… Вот и оставила отметину на память о себе. — Широков нежно погладил шрам. — С тех пор имею суеверное преклонение перед электричеством…