– Огонь. – Отозвался Сломанная Маска. – Кратеры, исходящие жаром, камни, плачущие призрачными слезами, и тени людей на обломках их собственных машин. Этот мир горит, и он такой новый, такой незнакомый… ведь тебе всего двадцать лет.
Би в упор посмотрела на Сломанную Маску, и он замолчал.
– Иногда твои откровения неуместны. – Сказала она медленно.
– Я не могу показать больше, чем есть…
– Твои слова усиливают воспоминания, как… зеркало, отражающее другое зеркало. Отражений сразу становятся тысячи.
– Прости.
– Там, где ты раньше жил, люди не обращали внимания на твои особенности?
– Нет, им было достаточно своих.
– Заметно. – Би посмотрела вслед доктору, ушедшему шагов на двадцать вперед. – Пойдем, о своем детстве расскажешь нам позже.
Оружейная напомнила Мириам гараж ее отца – из тех времен, когда он чинил кары. Такой же запах масла, пластика и электричества, столы, с наваленными на них горами нужных и бесполезных деталей. Только кар здесь стоял всего один, небольшой, и наполовину разобранный, с торчащим наружу двигателем и снятой обшивкой. Толстые листы брони валялись вокруг, как будто неведомый механик решил переодеть машину, и бросил это занятие на полпути. Снятое оружие тоже лежало рядом – две коротких тупоносых пушки, с вывернутыми наружу проводами и металлическими лентами подачи патронов.
– Машина рейдеров? – Спросила Би.
– Не думаю. У него была возможность захватить несколько машин. Это просто экземпляр на запчасти.
Доктор переключил что-то у дальней стены помещения, и наверху, в переплетениях опор, зажглись желтые глаза софитов, делая оружейную меньше, почти тесной. Из углов выступили массивные шкафы и стойки, пара столов с зарядными устройствами, которые узнала Мириам, а также странного вида зажимами и механизмами.
– В этих шкафах все, что может понадобиться. – Сказал доктор. – Здесь он хранил свои доспехи, личное оружие, и даже иногда принимал гостей. Если дом человека что-то говорит о нем – то посмотрите вокруг…
Мириам послушно огляделась.
Человеческое следы проступили сквозь картину отцовской мастерской, и отодвинули ее в сторону: пружинная кушетка, спрятавшаяся за рабочим столом, и укрытая полосатым пледом, электрический чайник в форме железного яблока, с остатками золотой краски на боках. Письменные принадлежности на столе, стило и пластиковые листы, придавленные плоским пороховым пистолетом, открытый красный шлем, небрежно одетый на стойку, увешанную игольниками самых разных форм и размеров. И еще десятки мелочей, делающих домом даже такое место, как это. У отца был дом, куда можно было прийти из мастерской, а у человека, который жил и работал здесь…
– Мне жаль. – Сказала Би.
– И мне. – Ответил доктор. – Но он сказал бы, что жалеть не о чем.
– Четыре часа до рассвета. – Би подошла к стойке, рассматривая висящее на ней оружие. – Совсем мало.
– Меня вот уже час как ждут в госпитале.
– Идите, мы разберемся. Я попрошу людей у Мигеля, если понадобится что-то перенести.
– Тогда… я буду на общей волне. Согласуем наши действия позже.
Доктор вышел из оружейной, не прощаясь. Би обошла стол, приподняла пистолет, заглянув в бумаги, обернулась к оружейной стойке.
– Как получилось, что Мириам бежала вместе со мной по крышам? – Спросила она, словно продолжая прерванный разговор.
– Это… проекция. – Сломанная Маска, наклонил голову, рассматривая оружейные верстаки. – Присутствие в чужом сознании, на расстоянии. Не знаю точно, как было у вас, я этого не видел.
– Все было синим. – Сказала Мириам, и присела на кушетку, за столом. – И цифры дыхания. Я чувствовала, как работает костюм – как вторые мышцы.
– Почему она, а не ты?
– Она… талантлива, и ты ее знаешь. Я мог помешать тебе… и не смог бы так.
– Почему не смог?
– С тобой… сложно. – Сломанная Маска отбросил волосы назад, как показалось Мириам – чтобы скрыть замешательство.
– Как там, в переулке?
– Да. Мне повезло, что я остался жив.
– Это потому, что я прайм?
– Нет, Ребекка, твоя особенность не в этом.
– А в чем же?! – Би сняла со стойки целый ворох игольников, и с грохотом швырнула их на верстак. Сломанная Маска бросил растерянный взгляд на Мириам, и от Би это не укрылось.
– Она тоже знает? – Би не глядя перебирала оружие на верстаке, взвешивая, поворачивая, откладывая. – Что вы переглядываетесь? Что со мной не так?!
Мириам хотела ответить, и уже открыла было рот, но Сломанная Маска едва заметно покачал головой.
– Есть несколько признаков. – Уже тише сказала Би. – По которым праймы узнают, что их срок подошел. Замедление реакции, когда начинают рваться нейронные сети. Ошибки в вычислениях, если выходят из строя сопроцессоры. Нарушения координации – когда накапливаются проблемы в узлах передачи, и от перегрузок умирают нервные клетки. Это то, о чем я знаю. А пробелы в памяти, и скачки настроения – это не симптомы. Боитесь сказать мне, что я истеричка?
– А что такое истеричка? – Не выдержала Мириам.
Сломанная Маска улыбнулся, грустно, половиной лица. Пластинки на второй половине едва пришли в движение, и Мириам на какую-то долю секунды увидела цвета, их смешение – печаль, сомнение… тонущие в его ярком свете.
– Ты боишься. – Сказал он. – Что твое тело, или твой разум подведут тебя сегодня. Что не сможешь выполнить задуманное, дашь осечку, как пистолет.
– Боюсь. – Ответила Би. – Что дальше?
– Ты – не оружие. Тебе проще считать так, чтобы не нужно было чувствовать, или помнить – но это бесполезно. Твоя истинная сущность высечена в тебе намного глубже любых нейронных цепей, боевых рефлексов, и всего того, чему тебя учили… Что из тебя сделали.
– У меня нет права на ошибку, и воспоминания могут только помешать!
– Ты до сих пор не поняла. Та часть тебя, которой больно, которую ты ненавидишь – сильнее всего. Она будет сражаться даже тогда, когда сгорят твои нейронные сети, и не будет никаких сопроцессоров. То, что я пытаюсь сказать тебе, Ребекка – ты не орудие, не инструмент… Ты человек.
Би не ответила, задумчиво рассматривая небольшой игольник, с непропорционально длинным и толстым стволом.
– Больно… быть человеком. – Наконец сказала она. – Наверняка ты прав в одном – я прячу голову в песок, это так на меня похоже.
Она отсоединила длинный ствол от игольника, и посмотрела через него на софит.
– Все время забываю спросить – как тебя зовут на самом деле?
– Никак. Там, где я рос, была только эта кличка.
– Стоит дать тебе человеческое имя.
Глава II.
Интермедия II.
Шото остановился в темноте, у края дороги, и присел на краю канала, на теплую рыхлую землю. Позади остался город – ненавистный, с его вонью, пылью и железным скрежетом, десятками незнакомых лиц и лживых огней, не дающих тепла. Город овец, готовых вцепиться друг-другу в глотки из-за черствой лепешки и глотка воды.
Даже здесь, в трех километрах от стен, посреди ночной долины, запахи продолжали преследовать его, въевшись в одежду, волосы, кожу – теперь их можно было разве что выжечь. И долина не пахла так, как полагается. В ней не было спокойствия, не было величия: шепталась вода, шелестела сухая трава, кто-то кричал на ферме неподалеку, отдавая приказы. В темноте по дороге то и дело пролетали кары, не включая фар – местные знали дорогу чуть ли не на ощупь.
Как и Шото.
Он дотронулся до меча в простых кожаных ножнах, лежащего рядом – рефлекторно, проверяя, на месте ли. Потом достал из подсумка кусок вяленого мяса, завернутого в виноградные листья.
Мясо было жестким и волокнистым – мертвые мышцы с запахом дыма.
Он ел, и вспоминал убежище Шипов – их самую первую базу, старый склад, который нашел он сам. Душное место в вечной тени. Вспоминал, как шел по нему несколько часов назад, пытаясь воссоздать рисунок боя по кровавым разводам и пятнам на полу.