Я высыпал щепоть на верстак, поднёс огонь.
Пф-ф-ф!
Сухая вспышка. Дымок сизый, без копоти. Сгорело чисто, до крупинки.
— Как песок в пустыне, — довольно констатировал я, стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Молодец, Фома. Хранишь исправно.
Я уже было собрался хлопнуть старика по плечу и похвалить, как вдруг уши резанул звук.
Скрип.
Противный, долгий скрип открывающихся несмазанных петель ворот.
В той оглушительной тишине, что стояла на отшибе, этот звук прозвучал как выстрел над ухом.
Фома тоже услышал, вытянул шею. Я подошёл к крохотному, затянутому бычьим пузырём окошку, протёр пальцем «глазок».
Во двор входили люди.
Шестеро. Крепкие, сбитые, в добротных тулупах, но шапки на глаза надвинуты так, что лиц не разобрать. Шли не торопясь, но и не праздно — ровно, уверенно, как люди, пришедшие по делу. Несколько из них сразу разошлись чуть в стороны, будто невзначай оглядывая двор. Не стрельцы, не приказные. И на покупателей не похожи — покупатели ходят с мошной, а эти шли с дубинами. У одного на боку болталась сабля в потёртых ножнах, у другого из-за голенища торчала рукоять длинного ножа.
Внутри всё похолодело, сердце заколотилось энергичнее. Чуйка, дремавшая месяц, взвыла сиреной воздушной тревоги.
— Гости к тебе? — тихо спросил я Фому, не отрываясь от оконца.
— Да какие гости… — прошамкал старик, выглядывая из-за моего плеча. — Господи Иисусе… Не знаю я таких. Да и с виду они не из моих покупателей.
Они действовали слаженно, как волчья стая на загоне. Без лишних слов, без суеты.
— Эй, хозяин! — гаркнул самый здоровый, в рыжем треухе, оглядываясь по сторонам. Я видел его лицо — рябое, с перебитым носом. — Выдь-ка на свет божий. Разговор есть.
— Сиди тихо, — шикнул я Фоме. — И не высовывайся.
Но было поздно…
Глава 4
Второй головорез уже подпёр ворота бревном, отрезая путь назад. Третий встал у калитки, развернувшись спиной к двору. Я видел всё происходящее через «глазок» и щели в досках. К воротам подошла какая-то баба с вёдрами, хотела зайти, но страж что-то буркнул ей, и она, испуганно ойкнув, засеменила прочь.
«Перерыв. Порох сегодня не продаётся», — с мрачной иронией подумал я.
Нас заперли.
Я лихорадочно огляделся. Сарай — тупик. Единственный выход — дверь, перед которой они уже топчутся. Оконце узкое, мне не пролезть, разве что голову без шапки протиснуть.
— Ну, где ты там, старый хрыч? — «рыжий» пнул прикрытую дверь сарая, где мы находились, сапогом. Доски жалобно треснули.
Фома затрясся, губы побелели.
— Не троньте ничего! — запищал он, кидаясь к двери. — Я сейчас! Я сам!
— Стой, дурак! — я попытался схватить его за шиворот, но старик в панике оказался юрким, как уж.
Он подбежал к двери.
— Чего надобно, люди добрые? — заблеял он, кланяясь.
«Рыжий» даже не посмотрел на него. Просто отмахнулся, как от надоедливой мошки. Выкинул Фому за шкирку в сугроб рядом с сараем.
— А теперь ты, казак, — ухмыльнулся «рыжий», глядя в полутьму сарая. — Выходи. Барин велел передать привет. Пламенный.
Я шагнул на свет, держа руки на виду, но пружиня ногами. В голове билась одна мысль: «Бугай. Где, чёрт возьми, Бугай⁈»
— Какой ещё барин? — спросил я спокойно, оценивая дистанцию. До «рыжего» — три шага. До тех троих, что за ним — пять. Ещё двое у ворот.
— А тот самый, которому ты, пёс, дорогу перешёл, — сплюнул «рыжий». — Взять его! Только не до смерти сразу. Помять его велено. Сильно.
Они рванули ко мне разом.
Драка в пространстве сарая, когда на тебя прут четверо лбов с дубьём — это не уморительный боевик с Джеки Чаном. Никаких красивых вертушек. Ничего смешного. Всё грязно, больно, сурово и быстро.
Первого я встретил прямым ударом сапога в колено. Хрустнуло, он взвыл, складываясь. Но тут же сбоку прилетело что-то твёрдое. Дубина скользнула по плечу, суша руку. Я охнул, отшатнулся, врезался спиной в косяк.
Попытался выхватить нож, но мне не дали. Сразу двое навалились, повисли на руках. Массивные. Воняют потом, перегаром, чесноком и навозом.
— Держи его, Гнутый! Вали!
Удар кулаком под рёбра выбил из меня дух. Я согнулся, хватая ртом прохладный воздух сарая. Ещё удар — в скулу. Мир перед глазами качнулся и поплыл красными пятнами.
Они выволокли меня наружу и повалили меня в снег, перемешанный с опилками и угольной крошкой. Били ногами. Молча, деловито. В бок, в живот, по бёдрам. Я пытался закрыть голову, сжаться в комок, но удары сыпались со всех сторон.
— Хватит! — рявкнул «рыжий».
Пинки прекратились. Я лежал на спине, глядя в серое московское небо. Во рту был вкус железа. Левый глаз заплывал, правый бок горел огнём — похоже, ребро всё-таки треснуло.