— Батя! Ты как? Живой?
Его огромные руки, только что крушившие кости и ломавшие калитку, теперь касались меня с осторожностью, достойной лучшей сиделки. Он подхватил меня на руки, легко, как ребёнка, принёс в сарай и усадил на лавку у стены.
— Гляди на меня, — он заглянул мне в глаза (точнее, в глаз). — Видишь меня?
— Вижу… вроде, — просипел я, щурясь здоровым глазом. Левый заплыл окончательно. — И морда у тебя всё та же.
— Рад, что ты всё ещё можешь шутить, — выдохнул он, отирая пот со лба. — Я уж думал, всё… Опоздал.
Он начал ощупывать мои рёбра. Ловко, со знанием дела.
— Тут больно? А тут?
Я шипел и морщился.
— Видать, ребро треснуло. Или два. Вот же гады! — констатировал он мрачно. — И рыло тебе знатно разбили. Эх, батя… Говорил же я, не разделяться.
Я откинулся головой на брёвна стены. Боевая горячка отпускала, и тело начало накрывать ватной, свинцовой усталостью.
— Ладно, Бугай… — прошептал я. — Главное — порох цел. И мы целы. Почти. Давай, тащи Фому, он же там в сугробе валяется. И валим отсюда. Пока эти упыри подмогу не привели.
Десятник кивнул.
— Сейчас, батя. Сейчас. Фоме помогу. Потерпи. Домой поедем. Я тебя сам на руках донесу, если надо будет.
Я смотрел на него снизу вверх своим единственным видящим глазом, и думал, что если и есть в этом проклятом веке что-то настоящее, стоящее того, чтобы за него драться, — так это вот такая верность. Верность бурого медведя, который порвёт за тебя любого. Даже чёрта лысого.
— Терпи, батя. Сейчас прижжём, а опосля замотаем.
Голос Бугая рокотал где-то над ухом, будто камнепад в горах. Я лежал на спине у нас во флигеле в усадьбе фон Визина, глядя в потолок. Рёбра при каждом вдохе напоминали о себе так, словно туда загнали раскалённый гвоздь и проворачивали его на пол-оборота.
— Давай уже, садист, — прошипел я сквозь зубы. — Только не лей спирт без меры. Бережно, по чуть-чуть.
Десятник хмыкнул, откупорил мою флягу. Следующие несколько секунд я был занят тем, что изобретал новые матерные конструкции, сочетая казачий диалект с бранью двадцать первого века.
Бугай промывал водой и очищал чистым лоскутом со спиртом все мои ссадины и ушибы. Жгло адски. Казалось, с меня заживо снимают шкуру, причём вместе с мясом.
— Ну вот, привели в порядок, — с фальшивой бодростью заявил Бугай, отставляя флягу. — Теперь вязать будем.
Он разорвал на ленты какую-то чистую рубаху, добытую у перепуганного Генриха. Руки у моего десятника огромные, созданные ломать хребты и гнуть подковы, но сейчас он старался действовать аккуратно. Старался. Получалось примерно так же, как если бы медведь пытался вдеть нитку в иголку.
Он затянул узел на груди с такой силой, что я едва не выплюнул лёгкие.
— Эй! Ты меня задушить решил, чтоб не мучился? — прохрипел я, ловя ртом воздух.
— Кости стянуть надо, батя. Чтоб срослось крепко. Не дёргайся.
Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара. Бугай моментально крутанулся на месте, выхватывая нож, но тут же опустил руку.
На пороге стояла Елизавета.
Она была бледна, губы сжаты в тонкую нитку. Шуба распахнута, на волосах снег — видать, спешила так, что забыла про приличия и степенность. За её спиной маячили двое её дворовых с дубинами.
Увидев меня — лежащего, распластанного, с лицом, похожим на перезревшую сливу, и перемотанного тряпками, — она замерла. Я ждал бабьего визга, слез, причитаний а-ля «на кого ж ты нас покинул».
Ничего подобного.
Она молча скинула шубу на лавку у входа, подошла и села рядом со мной. Её пальцы коснулись моего лба — прохладные, уверенные. Потом скользнули по повязке на рёбрах.
— Боюсь, не пошла ли кровь внутри, — сказала она ровно, глядя на Бугая. — Кашлял кровью?
— Плевался, — буркнул десятник, глядя на неё с уважением. — Но то с губы разбитой, вроде.
Она кивнула. Закатала рукава дорогого платья, не заботясь о том, что испачкает бархат в крови и грязи.
— Льда чистого принеси, — скомандовала она Бугаю тоном, не терпящим возражений. — И тряпицу мягкую. Будем отёк сгонять.
Десятник метнулся исполнять. Елизавета достала из поясного мешочка какой-то пузырёк, выдернула пробку. Пахнуло горькой полынью и мятой.
— Я знаю, что случилось. Пей, — она поднесла пузырёк к моим разбитым губам. — Боль снимет, кровь успокоит. Старый рецепт.
Я послушно глотнул. Жидкость была вязкой, горьковатой, но по телу сразу разлилось онемение, притупляя острые углы в рёбрах.
Когда Бугай притащил лёд, она завернула его в тряпицу и приложила к моему заплывшему глазу.