— Елизавета Дмитриевна, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться половиной лица (вышло, наверное, жутко). — Если бы вы так кожу выделывали, как раны латаете, вашим изделиям цены бы не было. Сносу нет…
— Молчи, казак, — фыркнула она, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. — Язвит он. Значит, жить будет. Молчи и лежи смирно. Тебе сейчас болтать вредно, грудь тревожить.
Она работала быстро, ловко. Никакой суеты. Поменяла повязку на груди на новую, более грамотную, перетянула так, чтобы дышать можно было, но рёбра не гуляли. Её руки, привыкшие считать монету и щупать товар, оказались на удивление чуткими к чужой боли.
Час спустя, когда отвар подействовал и боль немного отступила, превратившись в тупое нытьё где-то на задворках сознания, мы остались одни. Бугай стоял снаружи, разговаривая с дворовыми Елизаветы. Обмен боевым опытом, так сказать.
Во флигеле пахло травами и воском. Елизавета сидела рядом, держа меня за руку.
— Это Засекин, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение.
— Знаю, — я смотрел в потолок. — Его уши торчат. Наёмники подтвердили, хоть имени и не назвали.
— Мои люди видели, — продолжила она, понизив голос, — как его доверенный человек, стряпчий, встречался с ватагой на Воробьёвых горах третьего дня. Деньги передавал.
— Ага. Классика, — усмехнулся я криво. — Чужими руками жар загребать.
— Но есть кое-что ещё, Семён. — Елизавета сжала мою ладонь чуть крепче. — Среди людей боярина, что крутились возле кабака, где тех головорезов собирали, мои люди приметили одного… странного. Не московский он. Говор у него южный, степной.
Я напрягся, игнорируя протест рёбер.
— Какой из себя?
— Крепкий, жилистый. Лицо всё в оспинах, рябое, будто дробью битое. И сильно шепелявит — нескольких зубов нет.
Мир качнулся. Сердце пропустило удар, потом забилось гулко, отдаваясь в висках.
Рябой. Шепелявый.
Картинка всплыла в памяти мгновенно. Острог. Навозная куча, в которую я его кинул. Дуэль с Захаром. Выбивание зубов. Тот взгляд, полный ненависти, когда мы выгнали его на все четыре стороны из Тихоновского вслед за Орловским.
Григорий.
Сукин сын добрался до Москвы. И не просто добрался, а нашёл себе хозяина по зубам.
— Он спрашивал про тебя, — добавила Елизавета шёпотом. — По имени. И про привычки твои, про то, где бываешь. Змей.
— Гришка… — выдохнул я. Имя вылетело вместе с рычанием.
Ярость, холодная и расчётливая, начала подниматься со дна души, затапливая боль. Я совершил ошибку. Классическую ошибку героя боевика, который оставляет злодея в живых из благородства. «Мы не убийцы», ага. Надо было позволить Захару его прикончить тогда, во дворе. Или самому тихонько придушить ночью, пока никто не видел. Или ликвидировать в осаде, в той неразберихе.
— Ты его знаешь? — спросила Лиза, глядя на меня.
— Знаю. Бывший казак нашего острога. Враг. Нездоровый на голову. Гнида, каких свет не видывал. Я его жалел каждый раз. А после осады турками мы его выгнали. Я думал, что он сдохнет в степи или прибьётся к кому попроще. А он, видишь, как высоко взлетел. К боярину под крыло.
Это была катастрофа. Засекин сам по себе опасен — у него деньги и влияние. Но он не знает нашей тактики, не знает толком меня и Бугая. А Григорий знает многое. Он знает наши слабые места. И теперь у него есть ресурсы Засекина.
Это уже не просто атака за торговые пути. Это ещё и личная война на уничтожение.
— Не вставай, — Елизавета положила руку мне на грудь, удерживая от попытки сесть. — Куда ты собрался? Ты сейчас как мешок с костями. Шагу не ступишь — упадёшь.
— Я должен…
— Ничего ты сейчас не должен, кроме как выжить, — отрезала она. Глаза её сверкнули сталью. — Я здесь. Мои люди здесь. Бугай. Люди ротмистра. Мы разберёмся.
Я посмотрел на неё. В таком качестве она казалась ещё привлекательнее, чем когда-либо прежде. Собранная. Решительная. Женщина, которая не заламывает руки, а строит оборону. Она стала стеной между мной и смертью.
— Спасибо, Лиза, — прошептал я.
Она ничего не ответила, только поправила одеяло, укрывая меня.
Постепенно меня накрыл мутный сон. Травы продолжали действовать.
Мне снилось, что я стою на холме, посреди степи. Ветер рвёт одежду. С юга, со стены острога, на меня смотрит Белла. Она молчит, просто ждёт, сжимая в руках мой берестяной дневник — тот, что я сжёг. А с севера, из заснеженной Москвы, на меня смотрит Елизавета. В руках у неё весы. И я стою между ними, и чувствую, как меня разрывает пополам, словно я привязан к двум коням, скачущим в разные стороны…
Глава 5